За окном была мартовская слякоть — серая каша из снега, песка и бесконечной мороси. На кухне горел только свет над столом, выхватывая из темноты руки Маргариты Павловны с торчащими спицами и клубок синей шерсти, который лениво перекатывался на коленях.
Шарф она вязала третий месяц. Распускала, перевязывала, снова распускала. Вроде бы и вещь простая, а всё не то. То слишком широкий, то петли сбиваются. Как и её жизнь сейчас — вроде бы ровно, а сплошной брак.
Телефон пиликнул. Она покосилась на экран. Дочь, Аня.
— Мам, привет. Чем занята? — голос в трубке звенел привычной деловой тревогой.
— Да вот, шарф вяжу, — Рита зажала трубку плечом, продолжая перебирать спицами.
— Всё вяжешь? — Аня хмыкнула. — Слушай, у нас тут на выходные планы поменялись. Мы не приедем. Свекровь зовёт на дачу. Ты как там? Одна?
Рита промолчала. Одна. Всегда одна.
— Мам, ты это… Ты с этим своим художником из больницы больше не общаешься? — голос дочери стал осторожным
Рита замерла. Спицы остановились.
— Аня, мы просто друзья.
— Мам, тебе пятьдесят лет. Какие друзья? Папе было бы…, неприятно. Ты что, правда думаешь, что в этом возрасте можно вот так вот… начинать? Люди же что подумают.
Трубка шуршала тишиной.
— Аня, уже поздно, давай завтра, — ответила Рита.
Она отключила телефон и уставилась на шарф. «Люди подумают». А что думает она сама? Она уже три года ничего не думала. Просто жила по расписанию: работа, архивная пыль, дом, остывший чай, суббота— встречи у свекрови, где они с Зинаидой Степановной молча жуют пироги и вздыхают о Павлике.
А ведь всё началось с запаха мандаринов.
----
Это было в январе. Обычное больничное утро с хлоркой и гречневой кашей. Её положили на обследование, и теперь она лежала в палате с шумной соседкой Ниной Ивановной, которая, кажется, умудрялась говорить даже во сне.
— А вот и мой Сашенька идёт! — заявила Нина Ивановна на третий день, едва приподнявшись на подушке. — Сынок, ну сколько можно? Я тут погибаю, а ты…
В палату вошёл мужчина. Лет пятидесяти с небольшим, с седой бородкой и смешными морщинками у глаз. В руках он держал пакет с мандаринами и почему-то маленький блокнот.
— Мама, ты умираешь уже сорок лет, — спокойно сказал он, ставя пакет на тумбочку. — Доктор сказал, давление в норме. Будешь жить.
И тут он обернулся и посмотрел на Риту.
— Здравствуйте. Я Александр. Вы, наверное, соседка? Она еще не свела вас с ума. Она умеет.
Нина Ивановна фыркнула, но беззлобно.
— Вот всегда он так! Никакого уважения к матери! А это Маргарита Павловна, она тут из-за сердца, одинокая, как перст, бедняжка…, — тут же, переключившись, затараторила соседка.
Рита почувствовала, как краснеет. Но Александр не стал задавать лишних вопросов. Он просто вытащил из пакета мандарин, протянул ей:
— Угощайтесь. От давления. Проверено.
Она взяла. И почему-то улыбнулась. Впервые за долгое время.
В последующие дни она наблюдала за ним. Он приходил каждый день. Не просто отбывал время, а сидел, разговаривал с матерью, рисовал что-то в своём блокноте, а потом показывал ей. Нина Ивановна хохотала так, что медсёстры заглядывали в палату.
Однажды вечером, Александр вышел из палаты и сел рядом с Ритой на кушетку в коридоре.
— Не спится? — спросил он.
— Не могу в больницах спать, — призналась она. — Чувствую себя… ну, как овощ в хранилище. Лежу и жду, когда испорчусь.
Он усмехнулся.
— Точно. У меня так же. А вы кем работаете?
— Архивариусом. В городском архиве.
— Ого. Хранитель времени, — он достал блокнот. — А я рисую. Книжки детские иллюстрирую. И для себя ещё, в поездках.
— Вы путешествуете?
— Езжу. На своей машине. По маленьким городам. Там такая красота… Деревянные кружева, заборы покосившиеся, но в каждом — душа. — Он полистал блокнот и протянул ей. — Вот, смотрите.
Она смотрела. И не верила глазам. Обычные, казалось бы, развалюхи на его рисунках светились изнутри. В каждой линии была жизнь.
— У меня отец тоже рисовал, — вдруг сказала она. — Инженером был. Чертежи делал, а по краям всегда какие-то домики, деревья. Красиво так…
— А вы? — он посмотрел на неё внимательно. — Рисуете?
— Что вы! Я только в архиве с бумагами. Да вон, вяжу иногда. — Она показала на своё вязание.
— И правильно. Вязание — это тоже рисование. Только нитками.
Её выписали через неделю. На прощание Александр, чуть смущаясь, протянул ей листок из блокнота:
— Вот мой телефон. Если вдруг надумаете посмотреть мои альбомы про те города… Я по средам в кофейне «Угол» сижу с ноутбуком. Приходите.
Дома она спрятала листок в коробку со старыми открытками. Решила, что не позвонит. Зачем? Пятьдесят лет. Смешно.
Но в следующую среду она почему-то пошла мимо «Угла». Просто посмотреть. А он сидел у окна и, увидев её, улыбнулся и помахал рукой. Пришлось зайти.
Так и пошло. Среда — кофейня. Потом — субботние прогулки по парку, когда февраль вдруг решил быть тёплым. Разговоры ни о чём и обо всём. О книгах, о старых фильмах, о том, как пахнет мокрая кора. Она даже и не знала, что умеет говорить часами и забыла как смеяться.
Он рассказывал о жене, которой не стало пять лет назад. Не с надрывом, а светло: «Мы двадцать лет прожили. И знаешь, я до сих пор чувствую, что она меня откуда-то подталкивает: живи, дурак, не кисни».
Она рассказала о Павле. О том, как им было удобно и тихо. Как она думала, что любовь — это именно такое ровное тепло, без искр. И как осталась одна в этой тишине, и тишина стала громкой.
----
А потом случилась Аня.
Дочь заявилась без звонка, застала мать с телефоном и той самой глупой улыбкой. Разговор вышел тяжёлый.
— Мама, ты понимаешь, что это всё ненадолго? — Аня стояла посреди комнаты, скрестив руки на груди. — Что он просто развлекается? Художник, богема… А ты? Ты в своём архиве тридцать лет сидишь! Вы же разные!
— Аня, я не собираюсь за него замуж. Мы просто общаемся.
— Ой, не ври! Я же вижу! — Аня повысила голос. — Ты светишься вся, как дурочка. А люди что скажут? В пятьдесят лет бегать на свидания? Папе было бы стыдно!
Последняя фраза ударила под дых.
— Уходи, — тихо сказала Рита.
Аня хлопнула дверью.
А потом позвонила свекровь. Зинаида Степановна, начала издалека — о здоровье, о погоде, о том, что «молодёжь нынче пошла не та». А под конец уронила:
— Риточка, ты уж извини меня, старуху. Но люди говорят, видели тебя с каким-то мужчиной. Ты бы поосторожнее. Павлика память не позорь. Он тебя так любил…
И Рита сломалась.
Она перестала брать трубку, когда звонил Александр. Написала коротко: «Извините, много работы». Спрятала его блокнот с телефонами. Села вязать.
Три дня она жила на автомате. Архив, дом, шарф. Шарф, дом, архив. Тишина снова стала громкой. Даже слишком.
----
А вечером в субботу в дверь позвонили. Она открыла — на пороге стоял Александр. Замёрзший, без шапки, с мокрыми от снега волосами.
— Можно? — спросил он.
Она молча посторонилась.
Он вошёл, остановился в прихожей. Оглядел её маленькую, чистую квартиру.
— Ты трубку не берёшь, — сказал он без предисловий. — Я волновался.
— Зачем ты пришёл? — спросила она, глядя в пол.
— Сказать тебе кое-что.
Он помолчал.
— Рита, я не мальчик. И ты не девочка. Мне не нужен роман на месяц, чтобы потешить самолюбие. Мне… мне с тобой хорошо. Спокойно и радостно одновременно. Понимаешь? Я думал, после смерти жены это всё кончилось. Ан нет.
Она подняла глаза.
— Саш, ты не понимаешь. У меня дочь, свекровь, работа… Мне пятьдесят лет. Люди…
— Люди? — он усмехнулся. — А ты спроси у этих людей, с кем они просыпаются по утрам и рады ли они этому. Рита, я заказ получил. На Север, в деревни, рисовать деревянное зодчество. На две недели. — Он вытащил из кармана помятый листок. — Поехали со мной.
Она замерла.
— Куда?
— В Карелию. Там такие церкви! А ты мне будешь про чертежи отца рассказывать. И шарф свой вязать. Прямо в машине.
Рита покачала головой.
— Я не могу. Это… Это безумие.
Он кивнул, спрятал листок.
— Хорошо. Я понял. — Он повернулся к двери. — Но если передумаешь, я выезжаю в среду утром. Телефон ты знаешь.
И ушёл.
Эта ночь стала самой длинной в её жизни. Она сидела на кухне, смотрела на шарф. Синяя шерсть, бесконечные петли. Она думала о Павле. Хороший был человек. Надёжный. Тихий. Им было удобно друг с другом. Но был ли в этом удобстве хоть раз этот дурацкий, щемящий восторг? Это «спокойно и радостно одновременно»?
Она встала, подошла к зеркалу в прихожей. В полумраке горели только её глаза. Серые, уставшие, с морщинками. И в них вдруг что-то мелькнуло. Не лампа. Огонь. Который она считала потухшим навсегда.
Взгляд упал на телефон, валяющийся на тумбочке. разряженный. Она специально не поставила его на зарядку, чтобы не включать, не видеть пропущенных, не мучиться. Сделала вид, что всё кончено.
— Дура, — сказала она своему отражению. — Какая же ты дура, Рита.
Утром, когда за окном засияло холодное мартовское солнце, она взяла зарядку, включила телефон. Нашла его номер. Набрала.
— Саш, — сказала она в трубку. — Я еду.
В трубке повисла пауза. Потом он выдохнул — так, будто сам всё это время не дышал.
— Рита, это здорово… — голос у него сел. — Я заеду за тобой.
Она положила трубку и долго сидела, глядя на серый прямоугольник окна. Солнце уже поднялось выше, и слякоть на асфальте блестела, как разбитое зеркало.
А потом началось то, что она называла про себя «пятница перед потопом». Надо было собрать вещи. Придумать, что сказать на работе. И, самое страшное, — что сказать дочери.
Она набрала Анин номер первой. Долго слушала гудки, уже хотела сбросить, но в трубке щёлкнуло.
— Мам? — голос дочери был настороженным, как у человека, который ждёт подвоха.
— Аня, я хочу тебе кое-что сказать. Ты только выслушай, ладно? Не перебивай.
И она рассказала. Всё. Про Александра, про Север, про то, что едет завтра утром. Голос не дрожал, хотя сердце колотилось где-то в горле.
— Мама, ты с ума сошла? — Аня, конечно, не удержалась. — С чужим мужиком, в какую-то Карелию? Ты же его толком не знаешь!
— Аня, я знаю его настолько, насколько мне нужно. И себя я знаю. Мне пятьдесят лет, и я имею право на ошибку.
— На ошибку? — Аня всхлипнула. — А если с тобой что-то случится? Ты думаешь только о себе!
— Нет, — Рита вдруг почувствовала, как внутри поднимается что-то твёрдое и спокойное. — Я думаю о том, что если я не поеду, то со мной точно случится что-то плохое. Я превращусь в старуху, которая вяжет шарфы и ждёт смерти. А я не хочу ждать. Я хочу жить.
Аня молчала. Рита слышала её дыхание — прерывистое, сбивчивое.
— Мама, а папа? — выдохнула Аня последний аргумент.
— Аня, я любила твоего отца. Очень. Но его нет. И если бы он мог сейчас на меня посмотреть, он бы сказал: «Ритка, дура, чего ты ждёшь? Поезжай». Потому что он был хорошим человеком. А хорошие люди желают счастья другим, даже если сами уже не могут его дать.
В трубке всхлипнули громче.
— Ты правда так думаешь?
— Правда.
Пауза. Потом Аня сказала тихо-тихо, почти шёпотом:
— А если он тебя обидит? Если всё плохо кончится?
— Ну тогда будет плохо. Но я хотя бы попробую. А если не поеду — буду всю оставшуюся жизнь жалеть!
Аня шмыгнула носом.
— Ладно, мам. Только звони каждый день. Хорошо? Каждый день, слышишь?
— Хорошо.
Рита нажала отбой и выдохнула. Осталась последняя вершина — Зинаида Степановна. Но туда она решила не звонить. Просто зашла после работы, купив по дороге коробку её любимых конфет «Коровка».
Свекровь открыла дверь не сразу. Долго гремела цепочкой, ворчала в прихожей. А когда увидела Риту с конфетами, удивлённо подняла брови:
— Рита? Что-то случилось?
— Здравствуйте, Зинаида Степановна. Я на минуту, можно?
Она зашла в маленькую, пропахшую валерьянкой квартиру. Села на краешек стула. И без предисловий сказала:
— Я уезжаю завтра. На Север. С человеком, с которым познакомилась в больнице. Художник, хороший человек. Вернусь через две недели. Хотела сказать лично, чтобы вы не волновались.
Зинаида Степановна замерла. Посмотрела на Риту так, будто та вдруг заговорила на китайском.
— Ты… — голос у неё дрогнул. — Ты что же это, Рита? А Павлик? Ты про него забыла?
— Нет, не забыла. Я каждый день о нём помню. Но он бы не хотел, чтобы я сидела и плакала.
— Откуда ты знаешь, чего бы он хотел? — свекровь поджала губы. — Он бы хотел, чтобы ты была ему верна. Даже после смерти.
Рита медленно встала.
— Зинаида Степановна, я была ему верна двадцать семь лет. Я родила ему дочь, я сидела с ним, когда он болел, я похоронила его. Я свой долг выполнила. А теперь у меня есть я. И если вам кажется, что это неправильно — что ж, это ваше право. Но я уезжаю.
Она положила конфеты на стол и пошла к двери. В прихожей обернулась:
— Вы простите меня, если можете. Я не со зла.
И вышла, тихо прикрыв за собой дверь.
На лестнице стоял запах весны — сырой, холодный, но живой. Рита спускалась, и с каждым шагом ей становилось легче. Будто она сбрасывала с плеч тяжёлый мешок, который тащила три года.
Дома её ждал шарф. Синий, почти готовый. Она села и за вечер довязала последние ряды, закрыла петли, спрятала нитки. Готово.
----
В семь утра под окнами мягко рыкнул мотор. Рита выглянула — во дворе стояла старая, но ухоженная «Нива» цвета мокрого асфальта, а рядом с ней Александр в смешной вязаной шапке с помпоном. Он махал рукой.
Надела пальто, обмотала шею новым шарфом — он оказался в самый раз, мягкий, тёплый. Взяла маленький чемодан, сумку с продуктами и вышла.
Александр подхватил чемодан, открыл переднюю дверь.
— Не боишься? — спросил он, садясь за руль.
— Боюсь, — честно сказала она. — Но еду.
Машина вырулила со двора. Рита смотрела на знакомые дома, на остановку, где она каждый день ждала автобус, на серую девятиэтажку, где осталась её прежняя жизнь. Город медленно таял в зеркале заднего вида.
Они ехали, и за окном разворачивалась Россия. Серая, мокрая, с чёрными полями и голыми лесами. Но Рита смотрела и не могла насмотреться. Она никогда не видела, как тает снег на полях. Как грачи сидят на проводах. Как бегут ручьи вдоль дороги.
— О чём думаешь? — спросил он, когда молчание затянулось.
— О том, что я тридцать лет просидела в архиве. И ни разу не выезжала дальше дачи.
— Ну, теперь наверстаешь, — он улыбнулся и включил музыку.
Рита откинулась на сиденье и закрыла глаза. Шарф грел шею, машина мерно покачивалась, и впервые за долгое время ей не хотелось никуда спешить, ничего планировать, ничего бояться.
В небе медленно таяло бледное мартовское солнце. Где-то далеко, в городе, остались Аня с её страхами, Зинаида Степановна с её упрёками. А здесь была дорога. И всё только начиналась.
Впереди много интересных историй. Поставь лайк, если понравилось и Подпишись тут чтобы не потеряться.
Рекомендуем почитать