— Твоё дело бабье: улыбаться и кивать. И чтобы без самодеятельности. Мама любит покорных, — заявил мне муж, поправляя идеально выглаженный манжет рубашки.
Мы стояли в прихожей, собираясь на «великий семейный сбор» — первые официальные смотрины меня всей его многочисленной роднёй. Свадьбы у нас не было. Эдик, мой новоиспечённый супруг, сразу сказал: «Лида, транжирить деньги на пьянку для дальних родственников — это моветон. Мы люди современные, я лучше деньги вложу в дело».
В какое именно «дело», он не уточнил. Зато переехал в мою однокомнатную квартиру, полученную от государства за сиротское детство, с одним чемоданом и апломбом наследного принца в изгнании.
Знаете, в биологии есть такой занимательный гриб — кордицепс. Он попадает в муравья, прорастает в нём и начинает управлять его нервной системой, заставляя бедолагу ползти туда, куда нужно грибу, чтобы распылить споры. Муравей вроде бы жив, лапками шевелит, но он уже не муравей. Он — транспорт.
Так вот, глядя на Эдика, я всё чаще вспоминала этот кордицепс. Он въехал на мои тридцать три квадратных метра, занял единственное кресло, экспроприировал пульт от телевизора и начал диктовать, как именно я должна функционировать в пространстве, чтобы его величеству было удобно распылять свои споры величия.
— Ты меня слышала? — Эдик щёлкнул пальцами у меня перед носом. — Улыбаемся. Киваем. На вопросы дяди Бори не умничаем. Он полковник в отставке, не любит, когда бабы много говорят.
— А если он спросит таблицу умножения? — невинно поинтересовалась я, застёгивая сапоги.
Эдик скривился, будто раскусил лимон вместе с кожурой.
— Не язви. Ты детдомовская, тебе семью дают, статус. Цени.
Я промолчала. У меня, знаете ли, выработался иммунитет на глупость. В детдоме быстро учишься: если на тебя лает дворняга, не надо вставать на четвереньки и лаять в ответ. Надо просто закрыть калитку.
Мы вышли из дома. Февраль в этом году лютовал, ветер швырял в лицо ледяную крупу. Эдик, конечно, такси не вызвал — «тут идти два квартала, полезно для здоровья». Сам он был упакован в кашемировое пальто и шарф, а я скакала по гололёду, пытаясь не сломать ноги.
У подъезда элитной сталинки, где проживали родители Эдика, жался к обледенелой урне комок. Грязно-серый, дрожащий, с гноящимися глазками. Котёнок. Совсем маленький, месяца полтора. Он даже не мяукал, просто беззвучно открывал рот, уже не надеясь на помощь.
Сердце у меня ухнуло куда-то в район пяток. Я, не раздумывая, стянула перчатку и потянулась к малышу.
— Фу! — Эдик резко ударил меня по руке. Не сильно, но обидно, как нашкодившего щенка. — Ты что, с ума сошла? Он лишайный! Испортишь пальто перед мамой!
— Эдик, он замёрзнет, — тихо сказала я, глядя на мужа. — Давай заберём в подъезд хотя бы. Или в клинику...
— Лида, не беси меня, — прошипел он, хватая меня за локоть и буквально волоча к домофону. — Мы идём в гости. В приличное общество. От тебя должно пахнуть духами, а не помойкой. Брось эту гадость. Природа разберётся. Естественный отбор.
Я оглянулась. Комок у урны сжался ещё сильнее. Внутри меня что-то тихо, но отчётливо щёлкнуло. Как будто перегорел предохранитель, отвечающий за терпение и женскую мудрость.
Мы поднялись на третий этаж. Дверь открыла Карина Тимуровна — женщина монументальная, с прической, которой не страшен ураган, и взглядом рентгенолога. За её спиной гудел улей родственников.
— Явились, — констатировала свекровь, сканируя меня с головы до ног. — Эдуард, ты почему жену пешком гнал? У неё нос красный, как у Деда Мороза.
— Закаляемся, маман! — бодро отрапортовал Эдик, проходя в квартиру и по-хозяйски бросая шарф на трюмо. — Здоровье — прежде всего.
За столом сидело человек десять. Дядя Боря — тот самый полковник, тётка Люся с халой на голове и ещё какие-то кузины. Меня посадили с краю, как бедную родственницу. Эдик уселся во главе, рядом с мамой, и тут же начал вещать.
Он рассказывал, как он «строит» бизнес (хотя работал менеджером среднего звена), как он «воспитывает» меня (будто я необъезженная кобыла), и как правильно жить. Я сидела, механически жевала салат и чувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Перед глазами стоял тот серый комок у подъезда.
— ...Ну вот я и говорю Лиде, — распинался Эдик, накалывая маринованный гриб, — квартира у неё, конечно, убогая, район пролетарский. Но ничего, я там порядок наведу. Сделаем ремонт, перепланировку. Женщине ведь что нужно? Твёрдая рука. Она у меня из детдома, дикая немного, но я её обтешу.
— Обтесать можно полено, Эдик, — вдруг громко сказал дядя Боря, откладывая вилку. — А живого человека любить надо.
Эдик поперхнулся... нет, не воздухом, а собственной значительностью.
— Дядя Борь, ну ты старой закалки, не понимаешь, — снисходительно улыбнулся муж. — Сейчас патриархат возвращается. Лида, скажи?
Все посмотрели на меня. Эдик сделал страшные глаза: «Улыбайся и кивай».
— Эдуард считает, — начала я, и голос мой звенел, как хрусталь на морозе, — что его присутствие в моей жизни — это такой дар небес, который должен компенсировать отсутствие у него совести, жилья и элементарного милосердия.
За столом стало тихо. Так тихо, что было слышно, как в соседней комнате тикают часы. Эдик застыл с открытым ртом, напоминая рыбу, выброшенную на берег.
— Что ты несёшь? — прошипел он, багровея. — Перегрелась?
— Нет, Эдик, я прозрела, — я аккуратно положила салфетку. — Ты живёшь в моей квартире, ешь мою еду, спишь на моих простынях и при этом считаешь меня «дикой», которую надо «обтесать». А сам ударил меня по руке, когда я хотела спасти замерзающее животное у твоего же подъезда. Знаешь, в природе паразиты часто считают себя хозяевами, пока организм-носитель не примет лекарство.
— Вон, — рявкнул Эдик, вскакивая. Стул с грохотом упал. — Пошла вон отсюда! Дома поговорим! Я тебе устрою «организм»!
— Сядь! — голос Карины Тимуровны прозвучал как выстрел корабельной пушки.
Эдик не сел, он рухнул обратно, будто ему подрезали сухожилия.
Свекровь медленно поднялась. Она была невысокой, но сейчас казалась выше Останкинской башни.
— Ты ударил жену по руке? Из-за котенка?
— Мама, она хотела подобрать заразную тварь! Я заботился о гигиене! — взвизгнул Эдик, теряя весь свой лоск.
— Ты, сынок, не о гигиене заботился, — Карина Тимуровна обошла стол и встала рядом со мной. Она положила тяжелую, теплую руку мне на плечо. — Ты свою гниль душевную показывал. Я тебя, дурака, воспитывала, думала, человеком вырастешь. А вырос... потребитель.
— Мама! Ты на чьей стороне?! — Эдик попытался изобразить праведный гнев, но вышло жалко.
— На стороне человека, — отрезала она.
Я вышла в прихожую. Эдик выскочил за мной, пытаясь схватить за рукав.
— Ты куда намылилась? А ну вернись! Ты меня перед родней опозорила! Ты знаешь, что я с тобой сделаю? Я у тебя ключи заберу! Я тебе...
Я резко развернулась. Спокойно, без лишних движений, посмотрела ему прямо в переносицу.
— Эдик, ключи у меня в кармане. Квартира — моя. Вещи твои я сегодня же выставлю в коридор. Если ты через час не приедешь их забрать, я вызову полицию и скажу, что в моем подъезде бомжует агрессивный гражданин. А теперь — исчезни.
Он замер. В его глазах читался ужас осознания: «транспорт» взбунтовался и высаживает пассажира на полной скорости.
Я вышла из подъезда. Ветер всё так же выл, но мне было жарко. Я сразу побежала к урне.
Котенок был там. Его уже почти замело снегом. Я схватила его, холодного, как льдышка, расстегнула пуховик и сунула его к себе за пазуху, прямо к телу. Он не шевелился.
— Живи, маленький, живи, — шептала я, ловя такси. Водитель, пожилой узбек с добрыми глазами, увидев меня, трясущуюся и прижимающую к груди бугор под курткой, молча включил печку на полную.
Дома я отогревала его грелками, вливала из пипетки теплую глюкозу. Через час он пошевелил ухом. Через два — открыл один глаз и тихонько пискнул. Я назвала его Февраль.
Эдик приехал через три часа. Он был пьян, зол и пытался выломать дверь. Кричал, что он меня осчастливил, что я никому не нужна, что я «детдомовская рвань».
Я не открыла. Я просто позвонила Карине Тимуровне и включила громкую связь, поднеся телефон к двери.
— Мама, скажите ему, — попросила я.
— Эдуард! — голос свекрови из динамика заставил мужа за дверью поперхнуться своими проклятиями. — Если ты сейчас же не уберешься к чёртовой матери от Лидиной двери, я приеду, и ты вспомнишь, как в пятом классе получил ремня за курение. А жить ты теперь будешь в общежитии. В моей квартире предателям и садистам места нет.
За дверью наступила та самая тишина. Потом послышался шорох и удаляющиеся шаги.
Спустя месяц я узнала, что Эдик живет у какого-то друга на раскладушке, рассказывает всем, какая я стерва и как я его «кинула на бабки». Но на работе над ним смеются — сплетни распространяются быстро, а дядя Боря, как оказалось, умеет рассказывать истории в красках. Репутация «властного мачо» лопнула, как переспелый помидор. Карина Тимуровна звонит мне раз в неделю, спрашивает, как Февраль. Вчера прислала ему домик-когтеточку.
А мы с Февралем живем отлично. Он оказался пушистым сибирским котом, наглым и ласковым. Сейчас он спит на том самом кресле, где любил восседать Эдик. И знаете, кот смотрится там гораздо органичнее.
Так что, девочки, если вам говорят «улыбайся и кивай» — улыбайтесь. Предвкушая, как красиво вы захлопнете дверь перед носом этого манипулятора. А кивайте только своим собственным решениям. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на кормление паразитов, даже если они носят дорогие рубашки.