Звонок раздался в шесть пятнадцать утра, когда даже мой будильник ещё стеснялся подать голос, чтобы не нарушать священную тишину выходного дня. На экране высветилось: «Ирина Аркадьевна». Я вздохнула. В нашей семье этот контакт следовало бы переименовать в «Министерство чрезвычайных, но абсолютно надуманных ситуаций».
— Даша, ты спишь? — голос свекрови звучал так бодро, будто она уже успела пробежать марафон и принять парад. — Спишь, конечно. А у нас беда. У троюродной племянницы соседки по даче, ну ты помнишь, Веры, у неё подозрение на гастрит. Нужно сегодня, слышишь, сегодня положить её к вам. И чтобы палата отдельная, с видом не на помойку, а на парк. И пусть профессор посмотрит.
Я села на кровати, сбрасывая остатки сна. Рядом зашевелился муж. Толя, мой личный волнорез в океане семейного безумия, приоткрыл один глаз.
— Ирина Аркадьевна, — сказала я максимально ровно, — я медсестра в терапии. Я ставлю капельницы, делаю уколы и слежу, чтобы пациенты не путали таблетки от давления со слабительным. Я не распределяю палаты, не командую профессорами и уж точно не строю виды на парки.
— Ты там работаешь! — в голосе свекрови зазвенели металлические нотки, которыми она когда-то распекала подчинённых в своем плановом отделе. — Значит, у тебя есть связи. Просто ты не хочешь помочь семье. Ленишься.
— Запись через регистратуру. Направление от терапевта по месту жительства. Это закон, — отчеканила я.
— Ой, всё, — трубка полетела, видимо, на рычаг, судя по грохоту.
Толя сел, почесал затылок и басом резюмировал:
— Опять власть меняем?
— Нет, — я потянулась за халатом. — Опять путаем мою скромную персону с главврачом всея Руси.
Проблема была не в том, что Ирина Аркадьевна беспокоилась о здоровье. Проблема была в том, что она торговала моим «влиянием», которого не существовало. Ей нравилось быть вершительницей судеб: «Позвоню невестке, она всё решит». Это была валюта. А я, злая и неблагодарная, отказывалась быть банкоматом для её амбиций.
Через два дня начался второй акт. На этот раз требовалось «просто занести шоколадку» заведующему хирургией, чтобы он «лично проконтролировал» удаление родинки у какой-то важной дамы из ЖЭКа.
— Мама, — вмешался Толя, когда свекровь пришла к нам с инспекцией моего морального облика. — Даша не курьер. И не решала. Она работает.
— Толя, ты не понимаешь, — Ирина Аркадьевна поджала губы так, что они превратились в ниточку. — Связи — это социальный капитал. Если Даша не умеет дружить с нужными людьми, грош цена её работе. Вот я в своё время...
Тут на кухню вошла Алёна. В свои одиннадцать лет моя дочь обладала взглядом прокурора. Она налила себе воды, посмотрела на бабушку и спокойно спросила:
— Бабушка, а «дружить» в твоём понимании — это когда мама унижается перед начальником ради тёти, которую видела один раз на фото?
— Это называется взаимовыручка! — возмутилась свекровь.
— Нет, — Алёна отпила воды. — Это называется коррупционная схема на бытовом уровне. Мама торгует репутацией, ты получаешь статус «важной женщины», а тётя из ЖЭКа — услугу без очереди. Выгода есть у всех, кроме мамы. Ей только риск увольнения. Нелогично.
Ирина Аркадьевна открыла рот, но звука не последовало. Толя хмыкнул в кружку.
— Ты посмотри, как вы её воспитали! — наконец выдохнула свекровь. — Зубастая!
— Грамотная, — поправил Толя. — И в математике сильна. Дебет с кредитом у неё, мама, сходятся лучше, чем у тебя.
Свекровь ушла, громко хлопнув дверью. Но я знала: это затишье перед бурей. Она готовила что-то масштабное.
Кульминация наступила через неделю. У Ирины Аркадьевны намечался юбилей — 65 лет. Ресторан, гости, «нужные люди», родственники из других городов. Мне было велено явиться при параде и «не сидеть с лицом, будто я лимон съела».
Мы пришли. Толя в костюме выглядел монументально, Алёна — в нарядном платье, но с неизменным скепсисом в глазах. Я выбрала нейтральное коричневое платье и тактику «улыбаемся и машем».
Всё шло гладко до третьего тоста. Ирина Аркадьевна, разрумянившаяся от внимания и подарков, встала с бокалом. За столом сидела и та самая тётка из ЖЭКа, и «обиженная» соседка по даче, и ещё десяток малознакомых персонажей.
— Я хочу выпить за семью! — начала свекровь патетически. — За то, чтобы мы помогали друг другу. Вот, например, моя невестка Дарья. Работает в лучшей больнице города! Казалось бы, такой ресурс! Но, к сожалению, — она сделала театральную паузу, обводя взглядом гостей, — Даша считает, что помощь родне — это ниже её достоинства. Наверное, слишком гордая. Или бережёт себя для более «выгодных» пациентов.
Гости переглядывались. Кто-то перестал жевать салат. Это было публичное порка. Она хотела пристыдить меня, заставить оправдываться, чтобы потом великодушно простить и заставить-таки «решать вопросы».
Толя начал подниматься. Его лицо, обычно спокойное, сейчас напоминало гранитную плиту, готовую упасть кому-то на голову. Я положила руку ему на запястье. Сиди. Это мой бой.
Я встала. Спокойно поправила салфетку. Улыбнулась — не зло, а так, как улыбаются психиатры буйным пациентам.
— Ирина Аркадьевна, вы абсолютно правы, — мой голос звучал тихо, но в тишине зала его услышали все. — Я действительно не помогаю нарушать закон.
По залу прошел шепоток. Свекровь моргнула. Она ждала истерики, обиды, слез. Но не этого.
— Вы ведь хотели, чтобы я провела Веру Николаевну на МРТ без очереди, подвинув онкобольных, которые ждали записи месяц? — я говорила буднично, как будто перечисляла список покупок. — Или, когда вы требовали, чтобы я украла из процедурного кабинета импортный препарат для вашей подруги, потому что в аптеке он стоит дорого? Это вы называете «помощью семье»?
Лицо Ирины Аркадьевны пошло пятнами. Соседка Вера Николаевна вдруг очень заинтересовалась узором на скатерти. Дама из ЖЭКа поперхнулась минералкой.
— Что ты несёшь... — прошипела свекровь. — Какое воровство...
— Обычное, — я пожала плечами. — Уголовный кодекс, статья 158. А злоупотребление должностными полномочиями — это статья 285. Я очень люблю свою работу и свою свободу. Поэтому, дорогие гости, если кому-то нужно измерить давление, поставить укол или подержать за руку — я всегда рядом. Но если вам нужно «порешать», «договориться» или «пролезть» — это не ко мне. У меня принцип: уважение не оплачивается услугами.
— Как ты смеешь портить праздник! — взвизгнула какая-то дальняя родственница, пытаясь спасти положение.
И тут вступила Алёна. Она даже не встала. Просто громко, на весь зал, спросила:
— А что испортилось-то? Мама просто сказала, что не хочет в тюрьму. Бабушка, ты же сама учила меня быть честной. Или честность работает только тогда, когда это тебе удобно?
Гости замерли. В этой простоте ребёнка была такая убийственная правда, что возражать было нечего. Кто-то в углу стола, кажется, брат Ирины Аркадьевны, вдруг громко хмыкнул, а потом и вовсе рассмеялся.
— Ну, Ирка, ну даёшь! Невестка тебя умыла! А ведь правда, чего ты к девке пристала? Сама же на пенсии, отдыхай!
Атмосфера пафоса лопнула. Люди начали перешептываться, но уже не осуждающе, а с пониманием. Свекровь стояла растерянная, сжимая бокал. Она поняла: манипуляция не сработала. Она хотела показать мою черствость, а показала свою алчность и глупость.
Толя встал во весь рост, обнял меня за плечи и громко сказал:
— Даша у меня золото. И если кто-то ещё раз попросит её что-то «устроить» мимо кассы — будет иметь дело со мной. А я, как вы знаете, грузчик. Я тяжести поднимаю. И опускаю. Иногда резко.
Он подмигнул гостям, взял бокал и совершенно спокойно произнёс:
— За здоровье именинницы! Пусть оно будет таким крепким, чтобы врачи ей были нужны только для профилактики!
Мы досидели до конца вечера. Уйти — значило бы показать слабость. Но больше никто не подходил ко мне с просьбами. Наоборот, брат свекрови подошел, пожал руку и спросил, какой тонометр лучше купить для дома. Нормальный вопрос. Человеческий.
На следующий день телефон молчал. Ни в шесть утра, ни в обед.
Через неделю мы узнали, что Ирина Аркадьевна обиделась на «весь свет». Дама из ЖЭКа перестала ей звонить — побоялась, что история про попытку «блата» пойдет дальше. Соседки, услышав про «подвинуть онкобольных», начали коситься на бывшую начальницу. Её влияние, построенное на мифе о всемогущей родне, рассыпалось.
Она попыталась позвонить через месяц. Жаловалась на сердце.
— Вызывайте скорую, Ирина Аркадьевна, — спокойно ответила я. — У них есть кардиограф. А я заеду вечером, привезу апельсинов. Как родственница, а не как медперсонал.
Трубка помолчала, посопела и согласилась.
Знаете, в медицине есть такой термин — «ятрогения». Это когда врач неосторожным словом ухудшает состояние больного. В жизни так же: неосторожным требованием можно убить любые отношения. Люди часто путают доброту со слабостью, а профессионализм — с обслуживанием.
Ирина Аркадьевна потеряла «личного решалу», зато обрела нормальную семью. Мы приезжаем. Пьём чай. Алёна рассказывает про школу. Но как только разговор заходит про «договорись», у меня включается слуховая избирательность. Очень полезный навык. Рекомендую. Нервные клетки, в отличие от очередей в поликлинике, бесконечными не бывают.