Я всегда думала, что любовь — это когда хочешь ухаживать за человеком, кормить его вкусным, согревать дом так, чтобы ему не хотелось уходить. Для меня кухня стала чем‑то вроде сцены: я выходила туда по вечерам, когда он возвращался с работы, и начиналось представление — шипение масла на сковороде, запах чеснока и розмарина, мягкий свет над столом, аккуратно разложенные салфетки.
Я собирала рецепты, записывала в потрёпканную тетрадь, перечёркивала, исправляла. Вставала пораньше, чтобы успеть замариновать мясо, вымесить тесто, поставить что‑то томиться на медленном огне. В голове всегда была мысль: "Вот сегодня он точно скажет: как вкусно". Иногда казалось, что слышу это заранее, ещё пока чистила картошку.
Он приходил, бросал сумку в коридоре так, что ключи звенели, как маленький колокольчик, и шёл мыть руки. Я ловила каждое его движение. Суп в кастрюле едва слышно побулькивал, по всей кухне стоял запах копчёной паприки и лаврового листа. Я ставила перед ним тарелку, в груди поднималось тепло и тревога.
— Что это? — он всегда спрашивал так, будто я подала ему что‑то подозрительное.
— Крем‑суп из цветной капусты, как ты просил. С домашними сухариками, — старалась говорить спокойно.
Он брал ложку, дул на неё с явным напряжением, пробовал… и начиналось.
— Соли мало. И слишком густой. В следующий раз сделай нормально, по‑человечески. А эти сухарики жёсткие.
Я слушала и кивала. Внутри что‑то замолкало, как будто выключили свет. Я молча вставала, несла кастрюлю назад, досаливала, разбавляла водой. Он в это время листал телефон, иногда даже фотографировал блюда, но уже без меня.
Парадокс был в том, что при друзьях он всегда хвастался: "Моя так готовит, что никакой ресторан не нужен". На застольях он пересказывал, как я печёного карпа фаршировала овощами, как на день его рождения сама испекла торт в три коржа с кремом из варёного сгущённого молока. Все умилялись, спрашивали рецепты, а он смеялся: "Да куда вам, это талант надо иметь". И только я знала, что дома он потом сказал: "Коржи сухие, и крем приторный. В следующий раз купим готовое".
Однажды вечером, после особенно тяжёлого дня, я готовила его любимые голубцы. Капустные листья я выбирала самые тонкие, ошпаривала их кипятком, чтобы стали мягкими, фарш смешивала с рисом, луком, морковью, немного чеснока для запаха. На кухне пар поднимался к потолку, окно запотело, на подоконнике тихо тикали часы. Вся я была в этих голубцах: пальцы в липком фарше, волосы забраны в небрежный пучок, спина ноет, но внутри — тихая радость.
Он пришёл позже обычного, недовольный, уставший. Сел, даже не глядя на меня.
— Что сегодня? Надеюсь, не твои эксперименты?
— Голубцы. Ты же любишь, — осторожно ответила я.
Он взял вилку, отрезал кусочек, пожевал и поморщился.
— Рис недоварен. И капуста толстая, жуется, как тряпка. Сколько раз говорить: делай как в столовой, а не как в своих журналах. Что ты всё выдумываешь? Простые вещи испортить надо умудриться.
Слова резанули сильнее ножа. Мне вдруг стало так обидно, что в горле встала тяжёлая ком. Я почему‑то заметила, как с подоконника упала капля конденсата и разбилась о раковину. Казалось, это про меня.
— Тебе всегда всё не так, — сказала я неожиданно для самой себя. Голос дрогнул. — Ты хоть раз сказал, что вкусно?
Он откинулся на спинку стула, скривился.
— А ты хочешь, чтобы я врал? Если невкусно, я так и говорю. Привыкай к правде. Не можешь научиться готовить — не берись.
В тот вечер я не стала убирать со стола. Просто ушла в комнату, закрыла за собой дверь и села на кровать. В кухне тихо звякала посуда, он что‑то недовольно бурчал, двигая тарелками. Я смотрела в темноту и думала: "А за что меня тут вообще ценят? За то, что я старательнее поварской книги?"
Ночью я почти не спала. Слышала, как он переворачивается, сопит, иногда во сне что‑то говорит. А в голове всё крутились его фразы: "невкусно", "не по‑человечески", "не можешь — не берись". Я вспомнила, как мама когда‑то говорила мне: "Когда тебя не благодарят, потихоньку переставай делать. Посмотришь, что будет". Тогда я не поняла, а теперь вдруг стало страшно ясно.
Утром я проснулась раньше него. На кухне было тихо, только холодильник гудел, словно задумчиво. Я открыла его — полки были забиты продуктами, которые я купила "на неделю": мясо, овощи, сметана, творог. Я закрыла дверцу и вдруг поняла, что сегодня не буду готовить. Вообще.
Он вышел, зевая, сел за стол.
— Что у нас на завтрак? — привычно спросил он.
— Ничего, — ответила я спокойно, сама удивляясь своему голосу. — Сегодня кухня выходной. И, думаю, не только сегодня.
Он нахмурился.
— В смысле?
— В прямом. Я устала стараться, чтобы потом слушать, какая я бездарность. Хочешь есть — у тебя рядом с работой столовая, закусочные, куча вариантов. Питайся там. А дома каждый сам за себя.
Он посмотрел на меня, словно я сказала что‑то немыслимое.
— То есть ты теперь вообще не будешь готовить? — голос стал резким, чуть раздражённым.
— Пока не научишься благодарить хотя бы иногда, — твёрдо сказала я. — Я больше не повар по вызову.
Он встал, отодвинул стул так, что тот противно скрипнул.
— Посмотрим, кто первый сдастся, — буркнул он, одеваясь в прихожей.
Первый день прошёл странно. Я пришла с работы, и на кухне было тихо и пусто. В раковине — одна его кружка и тарелка с засохшим следом от кетчупа. В мусорном ведре — упаковка от какой‑то покупной булочки. Запахов дома почти не было, только лёгкая нота вчерашнего кофе. Я сварила себе гречки, пожарила яйцо, села есть в тишине. Он пришёл позднее обычного, с сумкой в одной руке и шуршащим пакетом в другой.
— Купил себе шаурму, — бросил он мимоходом, словно оправдываясь.
Я кивнула. Он сел в комнате, развернул свою покупку. Через пару минут по квартире поплыл тяжёлый запах пережаренного мяса, дешёвого соуса и маринованной капусты. Он громко чавкал, ругался, что всё разваливается и течёт. Я молчала. Внутри было странное спокойствие.
На второй день он вернулся ещё злее. Взял с полки хлеб, нашёл колбасу, стал делать себе бутерброды. Колбаса прилипала к ножу, крошки разлетались по столу. Он ронял ломтики, бормотал себе под нос.
— В столовой сегодня какая‑то бурда, в забегаловке возле офиса курица сыроватая, в другой — пересолено. Везде одна гадость, — недовольно отчитывался он, будто я была виновата.
Я невозмутимо разогревала себе овощи на сковороде. Масло шипело, по кухне разливался мягкий запах чеснока и перца. Он бросил на меня взгляд.
— Себе, значит, готовишь?
— Себе — да, — ответила спокойно. — Я себя не критикую.
Он замолчал. Вечером я услышала, как в ванной его тошнит. Потом долго шумела вода. Я лежала на кровати и думала: "Это не месть. Это просто жизнь без моих ежедневных спектаклей у плиты".
На третий день он вернулся неожиданно тихий. С порога не ругался, не стучал обувью, только тяжело вздохнул, снимая куртку. Я сидела на кухне, помешивала суп — для себя, простой овощной, с зеленью. В комнате пахло укропом и лавровым листом.
Он заглянул в кухню, постоял у двери.
— Ты опять себе варишь, да? — голос был уже не такой уверенный.
— Да. Хочешь — можешь сам себе что‑нибудь приготовить. Продукты есть.
Он вошёл, осмотрелся, как чужой. Взял в руки сковороду, поставил, потом убрал. Достал из холодильника яйца, положил обратно.
— Я понял, что ты имела в виду, — вдруг сказал он негромко. — Этот… общепит. Там… правда невкусно. И как‑то… пусто.
Я молчала, продолжая помешивать суп. Ложка стукалась о края кастрюли, этот звук казался сейчас важнее его слов.
— Я… наверное, перегибал палку, — продолжил он. — Ты старалась, а я только придирался. Я, честно, сначала думал, что это всё пустяки. А когда пару дней поел в столовых, понял, что твоя "невкусно" — это вообще другой мир. И дома без твоих запахов… как будто дома нет.
Я подняла на него глаза. Он стоял растерянный, сжав руки в кулаки, как школьник у доски.
— Мне было обидно, — сказала я ровно. — Ты хвалился мной перед другими, а дома делал вид, что я ничего не стою.
Он опустил взгляд.
— Прости, — выдохнул он. — Я… правда был неправ. Ты можешь… если захочешь, конечно… когда‑нибудь снова что‑нибудь приготовить. Но только если я буду иметь право говорить "спасибо", а не "переделай".
Я долго смотрела на него. Внутри было уже не то острое зло, что раньше, а какая‑то усталая ясность. Мне не хотелось делать ему больно, но и возвращаться к прежнему — тоже.
— Готовить я, может быть, и вернусь, — сказала я. — Но сначала ты научишься сам что‑нибудь делать на кухне. Чтобы понял, сколько сил в каждой тарелке супа.
Он кивнул, неожиданно серьёзно.
— Научусь, — тихо ответил он. — Только… не выгоняй меня больше в эти столовые. Там… такая пустота, что даже твои "пересолено" я теперь вспоминаю, как комплимент.
Я усмехнулась краем губ.
— Я никогда не говорила "пересолено". Это ты говорил.
Он вздохнул, будто принял приговор.
С тех пор на нашей кухне многое изменилось. Масло на сковороде по‑прежнему шипит, пахнет чесноком и травами, но теперь рядом со мной стоит он, неуклюже режет лук, плачет от него и смеётся. И иногда, попробовав, честно говорит:
— Слушай, я сегодня пересолил.
Я смотрю на него и думаю: иногда, чтобы человека чему‑то научить, нужно просто на пару дней отправить его в чужую столовую. Там быстро смывается всякий гонор, как грязь с рук под краном.