Лес замер, придавленный липким страхом. Лишь едкий дым от телеги, в которую впились калёные стрелы, нехотя поднимался к верхушкам сосен. Огонь лениво лизал сухое дерево, пощёлкивая и выбрасывая рыжие искры в серые сумерки.
Посреди разбитой дороги, тяжело дыша, стояла девица. Лет семнадцать ей было от роду, лик бледный, а очи — дикие, будто у пойманного зверька. В руках она сжимала окровавленный обломок косы, выставив его вперёд. Ноги её дрожали, но стояла она крепко, в боевой позе, готовая встретить смерть.
У её ног, лежали двое бандитов. Лица их, искажённые предсмертной мукой, были залиты тёмной жижей. Охотники за чужим добром нашли здесь не золото, а свой конец.
Рядом, опрокинувшись в канаву, лежали мёртвые лошади. Вещи, что везли путники, были безжалостно разбросаны: расшитые рушники, разбитые крынки с молоком, изорванные свитки. А чуть поодаль, обнявшись в последний раз, застыли на веки её родители. Мать с косой, выбившейся из-под платка, и отец, чья рука всё ещё сжимала рукоять ножа.
Девица медленно опустила руки. В голове её гудело, словно рой рассерженных пчёл. Она смотрела на окровавленные тела тех, кто дал ей жизнь, и в сердце её разрасталась пустота. Память ушла, утекла вместе с кровью близких. Она знала лишь одно: эти двое любили её больше жизни. Но как её имя, откуда они держали путь и почему лесные тати напали на их мирный обоз — всё это скрыл густой туман забвения.
Шок сковал её. Она сделала шаг к догорающей телеге, и горячий пепел осел на её плечи. В лесу заухал филин, а девица всё стояла, глядя в пустоту, не зная, куда идти и кто она такая на этой суровой земле.
*********************************
В те поры, когда старая вера ещё крепко держалась за корни дубрав, а новая уже золотила кресты на погостах, тянулся по лесному тракту старец. Звали его отче Савватий. Одет он был в простую дерюгу, подпоясан верёвкой, а на груди его рядом с медным крестом покоился костяной оберег с ликом древнего заступника. Шёл он неспешно, опираясь на посох из морёного дуба, а путь его лежал в заветную Долину Волхвов. Места те слыли дикими, гиблыми, но всякий, кого коснулась лихая хворь или чёрная кручина, тянулся туда за советом мудрым да исцелением.
За старцем следом катилась телега, гружёная нехитрым скарбом, а рядом вышагивал телохранитель. Был то воин могучий, в плечах сажень, очи серые, холодные. Звали его Волкобой. За спиной у него висел широкий меч, а на плече — тяжёлый плащ из шкуры матёрого зверя. Шёл он неслышно, словно рысь, чутко ловя каждый шорох чащи. Казалось, не кровь течёт в его жилах, а сама лесная ярость, скованная суровым обетом верности старцу.
Утренняя роса ещё не сошла с трав, а туман только начал таять под лучами скупого солнца, когда путники вышли на развилку. Дорога здесь была изрыта копытами, а в воздухе застыл горький дух гари.
Волкобой первым заприметил неладное. Он вскинул руку, останавливая коня, и потянул рукоять меча.
У обочины, прислонившись спиной к обгорелому колесу телеги, сидела девица. Она казалась призраком в этом белом мареве: лицо в саже, очи пустые, устремлённые в никуда. Рядом дотлевали угли, а мёртвые родители её уже остыли в дорожной пыли, оберегаемые лишь молчанием леса. Девица не шелохнулась, когда воин подошёл ближе. Она только плотнее прижала к себе окровавленный обломок косы, не узнавая ни мира вокруг, ни самой себя.
Савватий сошёл с тропы, подошёл к ней и тихо промолвил:
— Беда здесь пировала, сыне. Смерть прошла, а душу живую оставила… позабыла.
***************
Волкобой шагнул к девице, приминая сапогом окровавленный мох. Он навис над ней серой скалой, заслоняя холодное утреннее солнце, и заглянул в её пустые очи. Девица не вскрикнула, не шевельнулась — лишь пальцы её, побелевшие от натуги, крепче впились в обломок косы.
— Жива ли ты, душа светлая? — голос воина прозвучал низко, но девица лишь качнула головой, будто прислушиваясь к звону в собственных ушах.
Отче Савватий тем временем уже хлопотал у своей телеги. Он откинул рогожу, достал из заветного ларца малый глиняный горшочек, надтреснутый по краям, и принялся колдовать над зельем. Старец сыпал в плошку пахучую пыльцу иссопа, тёр корень лесного хмеля и шептал молитвы, в которых мешались имена святых и древние заговоры на крепость духа.
— Испий, дочка. Земля дала силу, небо дало волю, — промолвил Савватий, поднося снадобье к её запекшимся губам.
Горький, терпкий дух трав ударил в нос. Девица сделала глоток, другой — и вдруг закашлялась, приходя в себя. Туман в её глазах стал таять, уступая место жгучей боли. Она попыталась подняться, но мир качнулся, и Волкобой подхватил её под локоть, не давая упасть в дорожную пыль.
— Кто я... где я? — выдохнула она, озираясь на обгорелые остовы и тела в канаве. — Почему лес молчит?
Старец осторожно коснулся её затылка. Пальцы его наткнулись на глубокий, сочащийся кровью ушиб. Видать, в пылу ударили её тяжёлым обухом или толкнули о край повозки, отчего и память её улетела, точно птица из клетки. Одежда на ней была в лохмотьях, расшитый ворот сорван, а на бледной коже виднелись следы борьбы.
— Память твоя за лесом спряталась, — тихо сказал Савватий, отирая её лоб чистым платом. — Но тело помнит, как супротив татей стоять. Сама ли ты этих двоих уложила, али бог руку вложил?
Девица посмотрела на мёртвых родителей, и слёзы градом покатились по её щекам, смывая сажу и копоть.
— Похоронить их надо... — прошептала она, и голос её окреп. — Негоже им в пыли лежать, покуда вороньё кружит. Батюшку и матушку... под берёзы положить хочу.
Волкобой молча взялся за верёвку, чтобы оттащить павших лошадей, но вдруг замер, прислушиваясь.
****************
Волкобой чуял нутром. Оставив девицу под присмотром старца, воин бесшумно скользнул в густой малинник, где трава была примята тяжелее обычного. Раздался хруст веток, короткий вскрик, и вскоре заступник вытащил на свет божий последнего татя.
Разбойник был жалок: обе ноги его были сломаны, вывернуты неестественно, а лицо превратилось в сплошной багровый синяк. Он сучил руками по дорожной пыли, пытаясь отползти от Савватия, и в ужасе пучил глаза.
— Говори, пёс, — прорычал Волкобой, прижимая подошву сапога к груди раненого. — Зачем на мирный обоз напали? Кто вас в этот лес вывел?
Тать затрясся, но смотрел не на воина, а на притихшую девицу, что сидела у колеса. Палец его, грязный и дрожащий, ткнулся в её сторону.
— Нечисть! — взвизгнул разбойник, исходя пеной. — Сожгите её, пока солнце не зашло! Не девка то, а морок лесной! Мы только подошли, а она... она очи зажгла да руками голыми братьев моих рвать начала! Изыди, проклятая!
Внезапно, с дикой силой, на которую не способен умирающий, тать выхватил нож с пояса Волкобоя. Он хотел нанести удар, метя в горло воину, но сталь даже не коснулась кожи заступника. Движение Волкобоя было быстрым, как бросок гадюки: сухой хруст костей разнёсся над дорогой, и разбойник обмяк, выронив нож из безжизненных пальцев. Его шея была сломана одним коротким поворотом могучей руки.
Отче Савватий нахмурился, потирая медный крест на груди. Он долго смотрел на девицу, которая всё так же безмолвно глядела на свои окровавленные ладони. Слова татя ядом осели в воздухе, и старец почувствовал, как древняя сила, дремлющая в этой сироте, шевельнулась в ответ на его взгляд.
— Худое слово напоследок молвил грешник, — тихо промолвил Савватий, поправляя рогожу на телеге. — Но истина в нём есть или ложь — то лишь в Долине Волхвов ведают. Делать нечего, дочка. Поедешь с нами. Там, среди мудрых старцев, память твою поищем, да и душу твою от скверны заговорим, коль прицепилась она в этом лесу.
Волкобой молча покидал тела в овраг, не желая тратить время на могилы для убийц, а для родителей девицы нашёл место под старым дубом.
*************************
Ой, не голубь в кустах за стоном затих,
То дева плачет у павших родных.
Обоз порублен, дымится трава,
А дева — жива... Но жива ли, вдова?
Слёзы капают — не роса, а хрусталь,
В очах её светит полночная даль.
Кожа бела, да не кровью тепла —
Словно с небес серебром притекла.
Разбойничья сталь о ладонь преломилась,
Какая же сила в сиротке укрылась?
Не вспомнит Марьяна, из коих миров
Ей голос шептал сквозь завесу веков.
Сердце стучит — не по-людски, не в лад,
В груди её искры заветно горят.
Добрая дева, небесный росток,
Забыла свой дом и свой дальний исток.
Береги её, лес, укрой её, Род,
Пока в ней зарёю бессмертье живёт...
*********************
Телега мерно поскрипывала, съедая вёрсты лесного тракта. Копыта коня вязли в мягкой земле, а рыжая пыль лениво оседала на сапоги Волкобоя, который шёл рядом, не сводя глаз с чащи. Девица сидела на рогоже, кутаясь в поданный старцем кафтан, и бездумно смотрела, как мимо проплывают стволы берёз.
— Негоже человеку без имени по земле ходить, — подал голос отче Савватий, поправляя вожжи. — Имя — это корень, за который душа держится. Коль своё позабыла, давай новое наречём. Пусть будешь ты Марьяной. Имя доброе, ясное, как утренняя заря.
Волкобой нахмурился и сплюнул в придорожную траву.
— Не нравится мне, отче. Имя то домашнее, печкой да парным молоком пахнет. А в этой девке, — он кивнул на спутницу, — лесной хмель бродит. Видел я, как тать на неё указывал. Не простая у нас попутчица, ох не простая. Ей бы что позаковыристее, чтобы и сила в слове была, и тайна.
Старец вздохнул, потирая седую бороду.
— И то верно. Тебе ли о именах не знать, сыне? Тебя ведь тоже не Волкобоем мать нарекла. Помнишь ли ещё, как в купели звали? Евстафием ведь крестили...
Воин помрачнел, и рука его невольно легла на рукоять меча.
— Не поминай, отче. Что за имя такое — Евстафий? Будто колокольный звон в пустом ведре. Слишком мягко, слишком сладко. То ли дело — Волкобой. Сразу понятно, о чём человек, какую службу несёт и чью кровь проливает. Имя должно быть как топор — рубить с плеча.
Савватий лишь головой покачал, не желая спорить с суровым защитником. Так, за неспешным разговором, лес начал редеть. Деревья расступились, открывая взору широкую, залитую солнцем равнину. Там, за полем золотистой ржи, курились дымки над избами — то была деревня пастухов. Место мирное, тихое, приткнувшееся у самого края великой Долины Волхвов.
Марьяна — коль уж так её прозвали — впервые подняла голову. Ветер донёс до неё запах жилья и овечьей шерсти. Но стоило телеге приблизиться к первым плетням, как стадо овец, пасшееся у дороги, вдруг в испуге шарахнулось в сторону, хотя ни волка, ни крика слышно не было.
***************
Телега медленно катилась по улице, и скрип её колёс казался кощунством в этой звенящей, солнечной тишине. Деревня пастухов встретила их не лаем псов, а золотым сиянием осени. Солнце стояло в самом зените, щедро заливая избы светом, отчего резные наличники казались вылитыми из чистого мёда. В воздухе плыла паутина, мирно жужжали мухи над спелыми яблоками, что градом осыпались в траву.
Но под этим благодатным небом творилось страшное. На сочной зелени лужка, прямо у колодца, лежали пастухи — разорванные, изрубленные, словно колосья под безжалостным цепом. Рубахи их, белёные утренней росой, теперь почернели от запёкшейся крови, а в остекленевших глазах застыло отражение того самого ласкового солнца. Смерть пришла сюда в ясный час, не таясь, и оттого вид её был ещё ужасней.
Волкобой спрыгнул на землю, приминая сапогом пучки душистого чабреца. Он шёл по середине улицы, ведя коня под уздцы, и рука его не покидала рукояти меча. Остановились они на площади, у высокого вечевого столба.
— Есть ли кто живой в этом раю окровавленном? — гулко крикнул воин, и голос его отразился от стен запертых изб.
В ответ послышался тонкий скрип засова. Из крайнего дома, чьи окна были наглухо забиты досками, высунулись испуганные лица. Несколько мужиков и баб, прижимая к себе малых деток, боязливо вышли на свет.
— Пожалейте, заступники! — выдохнул один из них, старик с трясущейся бородой. — Не губите, и так уж души от страха в нас не осталось.
Савватий сошёл с телеги, перекрестил плачущих и тихо спросил:
— Кто же сотворил это содомское дело в такой светлый день? Кто руку поднял на пастырей мирных?
Мужики заговорили наперебой, захлёбываясь от ужаса. Поведали они, что на рассвете прошло сквозь деревню войско тёмное — наёмники из чужих земель да лесные тати, сбившиеся в одну стаю. А вёл их за собой атаман, страшный и нелепый: бусурманин, толстый, как бочка с дёгтем, косоглазый, с лицом, изрытым оспой. Конь под ним хрипел, прогибаясь под тушей всадника, а сам разбойник только похохатывал, указывая кривой саблей на избы.
— Посекли всех, кто на пути встал, — всхлипнула баба, вытирая слёзы подолом. — Пограбили амбары, золото искали, да откуда у нас золото? А после в сторону Долины Волхвов двинулись. Сказывали, будто вожак их за каким-то заветным кладом туда идёт, что старцы веками берегут.
Марьяна слушала их, и в груди её что-то отозвалось — глухое, тоскливое чувство, будто она уже видела этого жирного бусурманина в своих забытых снах.
— Имена у них чужие, говор не наш, — добавил старик. — Будто сама тьма из оврагов вылезла и в доспех оделась.
Волкобой посмотрел на дорогу, ведущую в долину, где пыль ещё не успела осесть после вражьего войска.
— Значит, нам по пути с этой падалью, — коротко бросил воин, оборачиваясь к Савватию. — Коль они к волхвам нагрянут, не советы слушать будут, а кровью землю кропить.
*******************
Долина Волхвов открылась путникам не сразу, а будто нехотя, выплыв из густого молочного тумана. То было место, где само время завязывалось в тугой узел. Со всех сторон её подпирали крутые склоны, поросшие вековыми дубами, чьи кроны переплетались, закрывая небо. В самом сердце долины стоял Обитель — не крепость и не монастырь, а содружество крепких срубов и пещер, уходящих в чрево горы.
Распорядок здесь был суров и чист. С первыми лучами солнца, когда роса ещё холодила босые ноги, волхвы выходили на Радуницу — широкую поляну с каменными истуканами. Здесь не было праздного слова: одни застывали в безмолвном созерцании, ловя шёпот ветра, другие правили воинское искусство. Юные отроки, отданные сюда на служение, метали сулицы и бились на дубовых мечах, закаляя тело прежде, чем дух коснётся тайных знаний. Это была истинная школа заступников земли — тех, кто и словом мог беду отвести, и сталью врага встретить.
Всюду пахло сушёным зверобоем, корой и свежевыпеченным хлебом. Старцы в длинных льняных рубахах, расшитых красной нитью, трудились наравне с молодыми: кто пасеку правил, кто в кузне ковал заветные обереги, вплетая в металл молитвы.
Но главным в долине был не быт, а то, что скрывалось под корнями древнего Мирового Дуба, в глубоком подземелье. Волхвы берегли не золото и не камни самоцветные. Их кладом была «Живая Чаша» — вытесанный из цельного куска метеорита сосуд, в котором, по преданию, хранилась память всех ушедших поколений. Считалось, что испивший из неё познает истину и получит силу предков, но недостойного она выжигала дотла. Именно за этой властью над прошлым и будущим рвался сквозь леса жирный бусурманин.
Отче Савватий остановил телегу у входа в обитель, где два стража с длинными секирами преградили им путь.
— Веду ту, чьё имя стёрто, а сила пробуждена, — громко произнёс старец, указывая на притихшую девушку.
Волкобой же не спускал руки с меча, чуя, как по склонам долины уже крадётся незримая тень.
***********************
Где сосны в молитве застыли немо,
Разверзлось над долом великое небо.
Не злато, не медь в кузне Рода кипело —
Звезда златокудрая в чашу осела.
Священный приют, где седые волхвы
Хранят письмена в шелестенье листвы.
Там Чаша Небесная светом лучится,
В ней мудрость миров, как живица, струится.
Омыта звездою, нетленным огнём,
Вселенная вся отражается в нём.
То дар от Сварога, завет вне времён —
Кто чист пред Богами, тот будет спасён.
Смирись, преклонись пред небесным ковшом,
Где Вечность поёт о пути неземном.
***********************
Старейшина долины, седой как сама вечность Радомысл, принял путников в просторной гриднице, где пахло воском и старой дубовой корою. Он долго всматривался в очи Марьяны, покуда отче Савватий вполголоса излагал свои думы. Старец ведал о лесной сече, о тате, что кричал про нечисть.
Радомысл положил тяжёлую ладонь на плечо девушки и молвил гулко:
— Нарушу я законы вековые, Савватий. Не положено девам к святыне прикасаться, покуда срок не пришёл. Но чую сердцем — за ней тень идёт, и память её не просто так в туман спряталась. Допустим её к Живой Чаше. Пусть предки рассудят, кто она: спасение наше али погибель.
Когда вечерние тени удлинились, окутывая обитель сизым саваном, старцы повели Марьяну вглубь горы. Спускались они по ступеням, высеченным прямо в кремне, мимо корней Мирового Дуба, что уходили в земную толщу, словно живые вены земли. Корни те светились мягким янтарным светом, указывая путь к самому сокровенному. Внизу, в прохладной тишине пещеры, на каменном алтаре покоился сосуд из чёрного звёздного камня — та самая чаша, в которой мерцала, переливаясь, живая память рода.
Марьяна шагнула к алтарю, и её пальцы коснулись холодного края камня. Но не успела она заглянуть в мерцающую бездну, как сверху, из надземного мира, донёсся тревожный звон била. В пещеру ворвался молодой отрок, запыхавшийся, с лицом, бледным от недоброй вести.
— Учитель! — вскричал он, падая на колено. — Войско бусурманина окружило долину! Кольцом встали, факелы жгут! К воротам гонец прибыл от косоглазого атамана!
Радомысл нахмурился, и в глазах его сверкнуло. Он обернулся к Волкобою, который уже поправлял перевязь меча.
— Оставляем её здесь, под защитой корней, — приказал старейшина. — Сами пойдём наверх. Послушаем, какую ложь принёс нам гость незваный.
Волхвы и воины поспешили к выходу, оставляя Марьяну одну в полумраке подземелья. Она стояла у чаши, а наверху уже слышалось ржание коней и хриплый, торжествующий хохот тех, кто пришёл.
**********************
Марьяна стояла в пещере, окружённая шелестом вековых корней. Тишина подземелья была плотной, но не мёртвой — она дышала теплом земли. Девица медленно протянула ладони к Живой Чаше. В мерцании чёрного камня она видела не своё отражение, а бег сотен искр, похожих на капли света.
Она заглянула внутрь, и шёпот предков ударил в её сознание потоком образов. Но среди них пробивался иной звук — мерный, тонкий, чистый звук металла, бьющегося о металл. Её пальцы коснулись поверхности чаши, и вдруг кожа на её запястье на мгновение стала прозрачной, явив под собой не вены и кости, а хитроумное сплетение тончайших золотых нитей и серебряных рычажков, что двигались в лад с её дыханием.
В этот миг память, сорвав оковы ушиба, хлынула назад.
Она вспомнила, как её «отец» — верховный кузнец-волхв — в потаённой мастерской по капле вливал в её грудь синий огонь. Вспомнила, как «мать» учила её имитировать слёзы и улыбку, чтобы мир не узнал в ней творение рук человеческих. Её создали не для любви, а для сохранности. Она была живым ларцом, в который перед великой смутой спрятали все знания.
А наверху тем временем гремели голоса. Гонец бусурманина, кривоногий наёмник с лицом, измазанным сажей, выплюнул слова в лицо Радомыслу:
— Атаман велел передать: отдайте Чашу, и мы сожжём лишь половину ваших срубов! Коль откажетесь — вырежем всех до последнего пса, а пещеры завалим камнем! Наш вождь знает, что у вас есть девка — не плоть и кровь, а Железная Дева, чьё сердце дороже золота!
Волкобой крепче сжал рукоять меча, глядя на гонца с неприкрытой яростью.
— Передай своему борову, — прорычал воин, — что он получит лишь сталь в своё брюхо. А девица... девица сама решит где ей быть.
*****************************
Над Долиной Волхвов повисла душная, тягучая тишина. Атаман-бусурманин, колыхаясь всем своим жирным телом на измученном коне, выехал вперёд. Косые очи его маслено блестели, а рука в перстнях указывала на ворота Обители.
— Слышь, старцы! — прохрипел он, утирая пот с одутловатого лица. — Зачем кровь вёдрами лить? Выставите лучшего воина. Коль одолеет моего заступника — уйдём с миром. Коль падёт ваш витязь — отдадите девку и Чашу без боя.
Из рядов наёмников, мягко ступая по примятой траве, вышел Ахмет. Был он сух, жилист, одет в лёгкую кольчугу из воронёной стали. В руках он держал две кривые сабли, что искрились на солнце, точно живые змеи. Волкобой молча сбросил на землю тяжёлый плащ, обнажив могучие плечи, и вышел в круг. Меч его, привыкший к честному бою, пел свою стальную песню.
Началась битва, от которой у свидетелей захватывало дух. Ахмет двигался быстрее человеческого глаза: он не бежал, а тёк, рассыпаясь искрами стали. Волкобой рубил наотмашь, вкладывая в каждый удар мощь лесного медведя, но сабли бусурманина лишь скользили по его лезвию, высекая снопы огня.
Вот Ахмет, извернувшись ужом, полоснул воина по бедру. Кровь брызнула на пыльный дёрн. Волкобой рыкнул, замахнулся для сокрушительного удара, но наёмник уже был за его спиной. Холодная сталь коснулась рёбер витязя, пронзая кольчугу. Медленно, страшно Волкобой начал оседать на одно колено. Меч выпал из его слабеющих пальцев, а Ахмет уже заносил обе сабли для последнего, смертного удара в шею.
— СТОЙ! — этот крик не был похож на человеческий голос. Он прозвучал как звон упавшего на камни колокола.
Из темноты пещеры, ломая тяжёлые дубовые затворы, вырвалась Марьяна. Она не бежала — она перемещалась рывками, столь быстрыми, что за ней оставался лишь мутный след. В её глазах более не было слёз, там горело ровное, немигающее бирюзовое пламя.
Ахмет-молния, оскалившись, развернулся и обрушил обе сабли на её голову. Но девица даже не шелохнулась. Её голые ладони, тонкие и нежные на вид, взметнулись вверх с сухим, свистящим звуком. Она перехватила оба лезвия пальцами, и сталь, закалённая в лучших кузнях востока, с жалобным хрустом разлетелась на куски, словно хрупкое стекло.
Бусурманин не успел даже вскрикнуть. Марьяна нанесла первый удар — короткий, открытой ладонью в грудь. Раздался звук, будто бревно ударило в каменную стену. Рёбра наёмника лопнули, сминаясь внутрь, и его отшвырнуло на десять шагов. Она настигла его прежде, чем он коснулся земли. Её движения были точны, выверены древним разумом: удар ребром ладони по предплечью — и кость обратилась в щебень; удар в колено — и нога согнулась в обратную сторону.
Она ломала его в воздухе, методично и беспощадно, превращая быстрейшего воина наёмников в груду перебитого мяса и искорёженного железа. Последним движением она ударила его в челюсть, и Ахмет, в чьём теле не осталось ни одной целой кости, рухнул к ногам своего атамана мешком.
Марьяна выпрямилась. Ветхая рубаха её была истерзана, и сквозь прорехи на плечах явственно поблёскивали под кожей серебряные сочленения и золотая вязь неведомых знаков. Она обернулась к притихшему войску, и голос её, лишённый человеческих интонаций, заставил коней бусурманина присесть:
— КТО СЛЕДУЮЩИЙ ЖЕЛАЕТ ПРИКОСНУТЬСЯ КО МНЕ?
********************
Глаголет дева — не устами, а душой,
Над Долом вечности разлился свет чужой.
В груди её пульсирует звезда,
Что в лёд морской упала навсегда.
«Очнись, оратай! Слышишь звёздный гул?
Я — плоть колесницы, что космос размахнул.
В моих сочлененьях — не кровь, а лазурь,
Я — эхо забытых небесных бурь.»
А Чаша в руках, как живое ядро,
В ней звёздного Рода святое добро.
«Забрать мне должно сей небесный магнит,
Что в чреве холодном веками горит.»
«Ослепнем!» — вскричал седовласый волхв,
Но голос Марьяны — как солнечный вдох:
«Довольно чужую вы память хранили,
Пора, чтобы люди в себе зажили!»
Взовьётся в зенит золотая струя,
Вернётся в обитель небес ладья.
Останется Русь — без оков и теней,
Писать свою быль средь родных полей.
********************
Когда пыль над Долиной Волхвов улеглась, а остатки наёмничьего войска в ужасе скрылись за перевалом, над обителью воцарилась тишина. Волкобоя, чьё тело было изрезано саблями Ахмета, бережно унесли в лазаретную келью. Там знахари принялись за дело, омывая его раны отварами и заклиная кровь остановиться.
Марьяна же осталась на площади перед Радомыслом. Солнце клонилось к закату, и в его косых лучах девица казалась изваянием, вышедшим из древних легенд. Удар Ахмета, хоть и не сломил её, оставил глубокую борозду на плече и шее. Тонкая человечья кожа была рассечена, и сквозь рваные края проглядывало то, что веками скрывали от глаз смертных.
Там не было ни мышц, ни костей. Под розовой плотью, в ореоле мягкого лазурного сияния, переплетались изящные серебряные тяги, тонкие, словно волос, золотые нити и крохотные шестерни из прозрачного камня. Весь этот механизм двигался плавно, с тихим, едва уловимым звоном, напоминая внутренности драгоценных часов, сработанных небесным мастером.
Радомысл долго молчал, вглядываясь в это чудо. Наконец он поднял взор на девицу.
— Кто же ты, гостья неземная? — голос старца дрогнул. — Не бог ты и не нечисть, но и не дочь человечья.
Марьяна коснулась пальцами своей раны, и искры синего пламени пробежали по её руке. Голос её теперь звучал чисто, без прежней робости, но в нём слышался гул далёких звёзд.
— Память моя вернулась, старец, да не вся, — промолвила она, и в груди её что-то мерно запульсировало. — Вижу я в мыслях своих огромную колесницу, упавшую с небес в незапамятные поры. Она сокрыта подо льдами северных морей, израненная и тёмная. Я — часть её, её очи и её руки.
Она сделала шаг к Радомыслу, и её механические сочленения под кожей блеснули холодным светом.
— Чаша ваша — не просто сосуд. Это сердце той колесницы, её разум и воля. Мне нужно забрать Живую Чашу, чтобы залатать раны божьего судна и вернуть его обратно в небесную обитель. Повреждён мой главный узел, модуль памяти искрит и гаснет, но воля создателей ведёт меня вперёд. Коль останусь здесь — заржавеет мой дух, а колесница навеки станет гробом для знаний вселенной.
Старец нахмурился, опираясь на посох.
— Ты просишь отдать то, что мы хранили тысячи лет, дева... Без Чаши мы ослепнем, забудем корни свои.
— Без Чаши вы станете свободны, — мягко ответила Марьяна. — Вы копили чужую память, забывая растить свою. Пришло время людям самим писать свою летопись, без оглядки на звёздных гостей.
*******************
В моём ПРЕМИУМЕ уже собрана целая библиотека таёжных триллеров, которых нет в открытом доступе. Всё самое интересное я приберёг для подписчиков. Подключайся: <<<< ЖМИ СЮДА
****
НРАВЯТСЯ МОИ ИСТОРИИ, ПОЛСУШАЙ БЕСПЛАТНО ИХ В МЕЙ ОЗВУЧКЕ!?
Я НЕ ТОЛЬКО ПИШУ НО И ОЗВУЧИВАЮ. <<< ЖМИ СЮДА
*****
ПОДДЕРЖАТЬ: карта =) 2202200395072034 сбер. Наталья Л. или т-банк по номеру +7 937 981 2897 Александра Анатольевна