(Посвящается Васе к его юбилею)
Это был декабрь, кажется, даже не декабрь, а сам его стержень — самое ледяное и хрусткое время. Ленинград, Невский проспект, шинели. Мы с Васей Клешней вывалились из казармы, как два медведя-пестуна, только что покинувших берлогу. На нас было надето столько слоёв, что мы напоминали не столько гвардейцев, сколько движущиеся предметы гардероба. Шинели, настывшие на ветру, стояли колом, шапки сидели на головах так глубоко, что уши торчали наружу только из теоретического уважения к анатомии.
Вася, он же Клешня, имел фамилию, которая обрекала его на подвиги. Он был долговяз, и рукава шинели вечно были ему коротки, отчего запястья торчали наружу, и в сочетании с его длинными пальцами это действительно напоминало клешни. Потом, через десять лет, в академии он станет Добровым, но для меня он навсегда останется Клешнёй, с которым мы штурмовали Невский.
Мороз пробирал до скрежета в зубах. Мы брели мимо «Авроры», кинотеатра, который выглядел так величественно и холодно, что казалось, сейчас из его дверей выйдут не зрители, а матросы с крейсера.
— Всё, — сказал я голосом, похожим на скрип примерзшей двери, — если я сейчас не съем чего-то горячего и тяжелого, я начну грызть гранитную облицовку.
Вася Клешня, который уже трясся в такт шагу, кивнул клешней в сторону дверей. Рядом была она. Не пафосный ресторан, а самая правильная вещь на свете — пельменная. Или столовая самообслуживания. Тот прекрасный советский общепит, где ты берешь поднос и вступаешь в священный круговорот очереди.
Внутри нас окатило паром, запахом лаврового листа, мокрого сукна и пота. Рай. Мы, как два ледокола, врезались в очередь, гремя подносами. В стеклах витрины стояли тарелки с образцами: холодные пельмени, похожие на маленькие уродливые ракушки, и разрезанный огурец с майонезом.
Но мы знали, что настоящие пельмени — они там, в глубине, где тетенька в колпаке шумовкой ловит их в кипящем масле. Пельмени были жирные, с мясом, и порция была такая, что поднос прогибался. Они лежали горой, щедро политые растопленным маслом с луком. Взяв это блюдо, мы стали похожи на людей, добывших мамонта.
Но для полного счастья не хватало детонатора. Мы переглянулись. Вася метнулся в соседний магазин и вернулся с тяжелой бутылью в кармане. Это был «Агдам». Честно говоря, вкус у него был как у растворенного карамельного батончика с добавлением спирта-ректификата, но задача у него была другая — создавать тепло и градус веселья.
Мы сели за столик в углу, подальше от раздачи, поближе к батарее. Огляделись по-партизански. Рядом сновали официантки (хотя самообслуживание, но были какие-то женщины, что подтирали столы и носили чай), и кассирша на выходе сидела в своей стеклянной будке, как Нептун в ракушке. И, знаете, в этом чаду, в этом тепле, все они казались нам писаными красавицами. У одной была такая косынка на голове, что у Васьки аж пельмень изо рта выпал. А у кассирши, которая пробивала нам чеки, были такие… выразительные формы, что они явно выходили за рамки утвержденного штатного расписания.
— Клешня, — шепнул я, — не пялься. Сейчас главное — конспирация.
— Я не пялюсь, я изучаю обстановку, — прошептал он в ответ, косясь на кассиршу.
Я достал граненые стаканы, из под компота. Вася, заслоняя стол своими широченными плечами, плеснул «Агдама» в стаканы. Прямо под столом, делая вид, что мы поправляем шнурки. Уровень жидкости в бутылке понизился ровно настолько, чтобы пробудить аппетит, но не убить его наповал.
Мы чокнулись негромко. Звук был тихий, но значимый.
Первый укус пельменя... Это было нечто. Жир брызнул, мясо оказалось сочным, а тесто — мягким. Мы ели молча, только ложки звенели. «Агдам» добавлял перчинки. С каждым глотком и с каждой съеденной горой пельменей кассирша в будке становилась все прекрасней. Ее щеки, казалось, наливались румянцем, а бигуди под косынкой начинали сиять, как бриллианты.
Разомлели мы страшно. От пельменей, от тепла батареи, от "Агдама". Шинели наши распахнулись, шапки съехали на затылок. Мы уже не были гвардейцами, мы были два кота, объевшихся сметаны. Вася Клешня, глядя на официантку, которая несла мимо нас поднос с грязной посудой, мечтательно произнес:
— Смотри, какая... Венера Милосская, только с подносом.
— Ага, — поддержал я, глядя на кассиршу. — А та — просто Мерлин Монро в очереди за компотом.
Мы сидели, пили чай из граненых стаканов (уже без конспирации, чай был законным), и нам казалось, что жизнь прекрасна. Что за стенами этой столовой не воет декабрьский ветер, не ждет казарма, а есть только эти женщины, эти пельмени и это тяжелое, но такое правильное тепло.
Потом мы вышли обратно на Невский. Мороз ударил по щекам, шапки пришлось натянуть обратно на уши. Но внутри нас горел тот самый огонек, который не потушил бы никакой декабрь. Мы шли обратно, переполненные, счастливые и влюбленные во всех женщин Ленинграда сразу.
А Вася Клешня потом всю дорогу бормотал, что, когда станет генералом, обязательно откроет столовую, где в меню будет только одно блюдо: пельмени с мясом и видом на кассиршу.