У русских классиков много описаний еды — они всегда интересные, вкусные и прямо-таки вызывают чувство голода. Гоголь и Гончаров в этом плане отличились сильнее остальных: здесь вам и народные блюда, и те, «западные». И ведь не просто их «пихают» в тексты. Вовсе не с целью вызвать у читателя желание «загуглить» рецепт очередного кулинарного шедевра, а чтобы показать. Кое-что очень важное.
Вообще, в литературе повторение одного и того же образа называется мотивом. И мотив этот всегда нам говорит о чем-то. У Пушкина он один, у Чехова другой, а у Толстого и вовсе третий. Безусловно, бывает всем известный мотив дороги, который мы встречаем в каждом произведении. Но вот есть один особенный, который так и рвутся изучать.
Мотив еды. Целое направление в литературоведении есть, которое носит гордое название — гастропоэтика. И рассказывает оно о том, зачем там у нас пирог, а в другом тексте того же автора вместо пирога на столе какие-то сушки.
История с гастропоэтикой может кому-то напомнить старый добрый мем про филологию, смыслы и синие шторы. Вспомнили? Я тоже его часто вспоминаю, но не в том случае, о котором немного расскажу.
Есть в литературе, помимо мотивов, еще оппозиции. На них все в произведениях, как правило, и строится. Вечное противостояние, один против другого. Конфликты внешние, внутренние, антитеза. Так вот, у Гончарова — да-да, у того самого, который «Обломова» написал — есть оппозиция в произведениях. Во всей тройке «на О».
И проявляется эта оппозиция через мотив еды. У персонажей «Обрыва» блюд не меньше, чем в старой доброй Обломовке. Только вот тут они уже не такие родные, хотя и описываются очень даже «вкусно». В последнем романе Гончарова мы видим, с какой легкостью писатель вводит это «свое-чужое» в каждый эпизод, связанный с трапезой.
В романе же «Обломов» оппозиция «свое-чужое» проявляется в особом отношении к пище: для Обломова «свое» — это старый жизненный уклад Обломовки, в которой он рос, где еда находится в изобилии; «чужое» — это образы обедов жителей Петербурга, которые проходят в различных домах города.
Важно и то, как меняется трапеза и отношение к ней. Так, в «Обыкновенной истории» читатель сталкивается с мотивом трапезы несколько раз, и в зависимости от местоположения трапезы, от людей, участвующих в ней, обед приобретает совершенно разные культурные оттенки. Само слово «обед» в романе «Обыкновенная история» постепенно исчезает из текста, по крайней мере, на то время, пока герой — Александр Адуев — находится в Петербурге. В городе трапеза уже не объединяет людей, мотив обеда смешивается с мотивом светского мероприятия, знак «обед» больше не несет в себе смысл духовности и объединения, он становится символом договора.
В «Обломове» большинство трапез тоже становятся все чаще светскими, они заполняются обыденными разговорами о чем-то бытовом, отвлеченном от главного, важного для героев.
Герои меняются, их отношение к еде — тоже. И через множество упоминаний еды — всегда совершенно разной и часто очень даже «вкусно» написанной — автор словно передает эти изменения. Изменения, что происходят не только с конкретными личностями, но и со всеми людьми того времени.
Вот такой он, этот мотив — не просто фон, а настоящий сейсмограф эпохи. У Гончарова по тому, что и как едят герои, можно без слов понять, "свой" он — то есть с настоящей русской душой — или уже "чужой" для этого мира, сломался ли под гнетом города или устоял.
А теперь вопрос к вам как к исследователям (пусть и домашним): вспомните любимую книгу. Не обязательно русскую классику. Работает ли там еда как маркер? Может быть, в "Гарри Поттере" пиры в Хогвартсе — это символ дома и защиты?
Давайте поиграем в гастропоэтиков в комментариях: кидайте примеры, где еда в литературе была не просто едой, а настоящим знаком, кодом, который надо расшифровать. Может, вы скинете то, что я начну расшифровывать точно так же, как пыталась расшифровать тексты Гончарова, когда писала свой диплом.