11. В гостях
Собирались долго, прямо с утра, а из казармы вышли часов в одиннадцать. Десять курсантиков, старший сержант и еще гитару прихватили. Все (кроме гитары) в парадной форме, на груди у каждого значки всевозможных классов и разрядов. Значки дареные, наследованные, купленные. Сегодня, по случаю 23 февраля, мы идем в детский сад демонстрировать непобедимость и легендарность армии вообще и войск связи в частности.
Значки, конечно, не для детей, они для воспитательниц, которые должны зачесть их если не в любовь, то хотя бы в готовность накормить обедом. Старшой опытен и мудр. Ведет нас в детсад не прямиком, а через военторг, где каждый обзаводится дюжинами эмблемок, кокардами и прочей блестящей мишурой.
Детский сад будит казалось бы совсем позабытые ощущения. Маленькие ступеньки на лестницах, коврики, шкафы с игрушками - оказывается, я все это еще помню. В пустой комнате идут последние приготовления, хотя при встрече с первой из воспитательниц боевой настрой несколько падает - она немолода и толста.
Наш выход! Рассаживаемся на низеньких стульчиках и добросовестно глядим подряд два одинаковых детских утренника с чтением стихов и маршировкой под несколько расстроенное пианино.
Правда, не такие уж и одинаковые они были, утренники, в конце второго детишкам предложили сыграть в "летчиков-пилотов", на что очень слажено согласились.
Игра такая.
"Летчики-пилоты, где ваши самолеты?" вопрошает дородная воспитательница.
"Вот мы, летчики-пилоты, вот где наши самолеты!" отвечают детишки хором.
"Заводи!"
Надо встать на одну коленку, повертеть руками, затем, руки же раскинув, побегать по комнате и обессилено приземлиться кругов через пять. Не знаю, в чем смысл этой игры и в чем ее кайф.
А воспитательница объявляет: "А сейчас с нами и солдаты поиграют!"
Старшой идет в круг с абсолютно обалдевшими глазами, бормоча что-то типа: "Ну вот, я так и знал!"
Сгорая от сознания идиотизма картины, бегаем, кружимся.
Официальная часть кончилась, началась неофициальная. Раздали нас по двое на группу - я подумал, что это самое оно. В смысле, он.
Не успел войти, уже на ноге двое, на другой двое, на руках по одному, одна на шее, а остальное немереное количество прыгает вокруг и визжит от радости. Это до обеда. Я раздал все свои запасы фурнитуры, три раза спел про пластилиновую ворону, а сотоварищ (тот, что тортом угощал), намертво прикован к неизбежной пианине.
На обеде, правда, все пошло несколько иначе. Дети были изгнаны, и тут уж друган взялся за гитару, услаждать воспитательниц песнями далеко не детскими.
Потом была прогулка, и это действительно был сон. Спасала только научная организация труда, каждый работал на своем снаряде. Я затаскивал детей на горку, кто-то бегал вокруг крепости, кто-то возил санки, сцепленные поездом и так далее.
Расставаться - вот была трагедия! Слезы, «обнимания», клятвы ждать... Ужас.
Но зато, как приятно было месяца через три, работая в том же районе на субботнике (уборка падших листьев и прочего зимнего мусора), - так вот, - как приятно было услышать, как маленькая девочка сказала маме: "А к нам в садик зимой тоже солдаты приходили, они пели и гуляли с нами".
Маленькое авторское отступление
А где же армейская жуть?! Где печально знаменитый неуставняк? Не может быть, чтобы вся эта писанина затевалась только ради того, чтобы рассказывать сусальные истории про детские сады. Так скажет (или подумает) любой здравомыслящий читатель, и мне приходится отвечать: я вспоминаю всё, и в учебке действительно было совсем неплохо. И не специально об неуставняке я писать собрался-то, а вообще.
Конец авторского отступления.
12. Письмо отцу
(Подлинное письмо вставлено в «Записки» по инициативе «издателей»)
Здравствуй, «мой В»*. Не писал я тебе, отнюдь, не в силу каких-то принципиальных причин, а просто по отсутствию времени. Ведь «личного времени», выданного по распорядку дня, едва-едда хватает, чтобы побриться, подшиться и бляху почистить. А ведь ещё надо и с народом парой слов перекинуться. Вот и приходиться писать на перерывах занятий, на политподготовке, на технике и т.п. свободном от работы рабочем времени.
Вот сейчас, например, я стою в наряде – на «тумбочке», вернее, сижу на ящике с огнетушителями. А по воскресениям, (законным письменным дням), у нас всегда находится какое-нибудь дело. Либо «тренаж по заправке коек», - это мрачное занятие. Либо культпоход, - это наоборот хорошо. Последний раз мы аж в Исаакиевский собор ходили – вот это воскресение!
В столовую в Ленинграде зашли, я домой с вокзала позвонил – это вообще праздник какой-то.
В такие минуты мне кажется, что я вообще не в армии, а так… Да это и справедливо: «учебка» - это ещё не армия. Основное отличие – полное отсутствие «дедовщины» по причине отсутствия «дедов». Правда, сегодня в бане имел место инцидент с мордобитием, но это нетипично. А так жизнь идёт размеренно. Занятия – наряд – занятия – караул – и т.п.
Я свою морзянку принимаю неплохо. На отличника боевой-политической не тяну, но держусь на хорошем уровне. Народ во взводе очень даже неплохой. Есть двое с высшим образованием, человек шесть студентов с разнообразных ВУЗов. Откровенной деревни нет. Много «прибалтов». Националистических позывов у них незаметно, разве что к русским ругательствам добавляют свои окончания («ос», «юс»).
Кормят нас неплохо, есть можно. Кстати, спасибо за посылку, она пришла как раз к Новому году. Встречали его неплохо, до часу ночи сидели, смотрели самодеятельность. И я там был, до гитары дорвавшись. Пел минут сорок, за что был поощрён музеем артиллерии и связи. Гитара в роте есть, но старшина её хранит в каптёрке, и взять её – дело сложное. Не сомневаюсь, что та же участь постигнет и гитару, которую ты предлагаешь прислать.
Это сейчас, а потом всё зависит от того, куда я попаду. География нашего распределения широка на столько, на сколько «широка страна моя родная». И что несколько огорчает, летние полгода всё же придётся хлебнуть «молодобойцовства». Но полгода, не год, «перемогём» как-нибудь.
А на счёт фотоаппаратов – как говорили в программе «Вокруг смеха» - низяя… Не далее как сегодня, было выпотрошено четыре тумбочки за хранение жратвы, а тут – фотокамера. Приёмники тоже запрещены, дескать, хватит с вас программы «Время». Но газеты у нас вешают, и я в курсе, что там на воле происходит.
Ну, вот пожалуй и всё. Извиняюсь за почерк, очень спать хочу, всего два часа спал.
Привет, пока.
5 февраля 1986 года
*Отец подписывал свои письма: «Твой В.»
13 Волшебные дни
(Подлинное письмо вставлено в «Записки» по инициативе «издателей»)
Здравствуй, «мой В»*. Не писал я тебе, отнюдь, не в силу каких-то принципиальных причин, а просто по отсутствию времени. Ведь «личного времени», выданного по распорядку дня, едва-едва хватает, чтобы побриться, подшиться и бляху почистить. А ведь ещё надо и с народом парой слов перекинуться. Вот и приходиться писать на перерывах занятий, на политподготовке, на технике и т.п. свободном от работы рабочем времени.
Вот сейчас, например, я стою в наряде – на «тумбочке», вернее, сижу на ящике с огнетушителями. А по воскресениям, (законным письменным дням), у нас всегда находится какое-нибудь дело. Либо «тренаж по заправке коек», - это мрачное занятие. Либо культпоход, - это наоборот хорошо. Последний раз мы аж в Исаакиевский собор ходили – вот это воскресение!
В столовую в Ленинграде зашли, я домой с вокзала позвонил – это вообще праздник какой-то.
В такие минуты мне кажется, что я вообще не в армии, а так… Да это и справедливо: «учебка» - это ещё не армия. Основное отличие – полное отсутствие «дедовщины» по причине отсутствия «дедов». Правда, сегодня в бане имел место инцидент с мордобитием, но это нетипично. А так жизнь идёт размеренно. Занятия – наряд – занятия – караул – и т.п.
Я свою морзянку принимаю неплохо. На отличника боевой-политической не тяну, но держусь на хорошем уровне. Народ во взводе очень даже неплохой. Есть двое с высшим образованием, человек шесть студентов с разнообразных ВУЗов. Откровенной деревни нет. Много «прибалтов». Националистических позывов у них незаметно, разве что к русским ругательствам добавляют свои окончания («ос», «юс»).
Кормят нас неплохо, есть можно. Кстати, спасибо за посылку, она пришла как раз к Новому году. Встречали его неплохо, до часу ночи сидели, смотрели самодеятельность. И я там был, до гитары дорвавшись. Пел минут сорок, за что был поощрён музеем артиллерии и связи. Гитара в роте есть, но старшина её хранит в каптёрке, и взять её – дело сложное. Не сомневаюсь, что та же участь постигнет и гитару, которую ты предлагаешь прислать.
Это сейчас, а потом всё зависит от того, куда я попаду. География нашего распределения широка на столько, на сколько «широка страна моя родная». И что несколько огорчает, летние полгода всё же придётся хлебнуть «молодобойцовства». Но полгода, не год, «перемогём» как-нибудь.
А на счёт фотоаппаратов – как говорили в программе «Вокруг смеха» - низяя… Не далее как сегодня, было выпотрошено четыре тумбочки за хранение жратвы, а тут – фотокамера. Приёмники тоже запрещены, дескать, хватит с вас программы «Время». Но газеты у нас вешают, и я в курсе, что там на воле происходит.
Ну, вот пожалуй и всё. Извиняюсь за почерк, очень спать хочу, всего два часа спал.
Привет, пока.
5 февраля 1986 года
*Отец подписывал свои письма: «Твой В.»
Они наступили после первой проверки. Народ уже почти весь раскидали по точкам, а те, кто остались, ходят в наряды и работают на стройке. А мне вообще хорошо. Пристроился под теплым крылышком замполита писать статьи в заготавливаемых впрок стенгазетах. Причем стараюсь это делать как можно медленнее, демонстрируя всю трудоемкость этого процесса. В ленкомнате, перед включенным телевизором - чем не жизнь?!
А статьи эти пишутся без никаких затрат мысли и прочего. Подлиннее да попустее, слава богу, газеты читали, обучены. В роте остаётся всё меньше и меньше народу...
И вот, наконец, наступает то самое волшебное время: рядового состава семь человек, сержантского двенадцать. Это вместе с нашим призывом, которых оставляют здесь, кстати, среди них и та самая родственная душа в темных очках. Среди оставшихся уже нет никакой неопределенности, известно и куда, и когда поедем. Недалеко, здесь же, под Питером.
Компания подобралась такая: бывший интеллигент я, двое простых парней с Белоруссии, один латыш, пронырливый губошлепый скобарь и двое вологжан. Один из них двадцатитрехлетний флегматик, одинаково спокойно воспринимающий и радости, и горести земные, а вот другой, в обиходе называемый Сизый, стоит немного более подробного рассказа. Он не из Вологды, он из Череповца, и он мой главный недруг. Талант у человека на мелкие и не особо мелкие пакости. Глядит честными глазами, городит какую-нибудь ересь - и поверивший остается в дураках, а Сизый с выгодой. Сколько раз я на этом накалывался, а все равно так до конца службы и не смог научиться различать, где он врёт, а где нет.
Очень я на него злился, все мечтал применить к нему неуставное обхождение, да все как-то не случалось, а может просто запалу не хватило - вернее уже там, в новой части хватило, но в самый ответственный момент пришёл сержант Егор и чисто по-человечески удивился: "Вас что, ребят, черепа мало {мучают}, что вы ещё и между собой грызётесь?".
Да и то, кое-что самому даже смешно вспоминать, например, как с час ходил я в шапке с кокардой от офицерской парадной фуражки - бредовое сооружение, что- то вроде золоченого макета куста чертополоха.
Итак - волшебные дни. День в наряде, день на стройке. Забыты времена, когда перед строем, облаченным в кальсоны, прогуливался какой-нибудь «младшОй» и, восхищаясь заранее, давал команду: "Вот они, мои кони, уже стоят и бьют копытами землю, сейчас они кинутся вперед, все сметая на своем пути; десять секунд, взвод, отбой!"
Проснулся, спокойно оделся, не менее спокойно заправил койку И вечером тоже, как человек, лёг без криков и нервов. В наряде делать нечего, грязь никто не наводит, самое тяжелое - стоять на тумбочке, трое дневальных делают график, и каждый отстаивает по восемь часов, и ни минутой больше, а если больше, то в следующем наряде грядет расплата.
Весна, травка зеленеет, у рыбок в аквариуме мальки завелись, и за кормом для них надо ходить на болото. Старые сержанты уже уволились, а бывшие молодые, чуя свободу, по ночам лазают за забор по бабам. Все это называется «микродембель», или «расслабуха», и хочется, чтобы такое продолжалось подольше. Но увы...
14 Прощай учебка!
Они наступили после первой проверки. Народ уже почти весь раскидали по точкам, а те, кто остались, ходят в наряды и работают на стройке.
А мне вообще хорошо. Пристроился под теплым крылышком замполита писать статьи в заготавливаемых впрок стенгазетах. Причем стараюсь это делать как можно медленнее, демонстрируя всю трудоемкость этого процесса. В ленкомнате, перед включенным телевизором - чем не жизнь?!
А статьи эти пишутся без никаких затрат мысли и прочего. Подлиннее да попустее, слава богу, газеты читали, обучены. В роте остаётся всё меньше и меньше народу...
И вот, наконец, наступает то самое волшебное время: рядового состава семь человек, сержантского двенадцать. Это вместе с нашим призывом, которых оставляют здесь, кстати, среди них и та самая родственная душа в темных очках.
Среди оставшихся уже нет никакой неопределенности, известно и куда, и когда поедем. Недалеко, здесь же, под Питером.
Компания подобралась такая: бывший интеллигент я, двое простых парней с Белоруссии, один латыш, пронырливый губошлепый скобарь и двое вологжан. Один из них двадцатитрехлетний флегматик, одинаково спокойно воспринимающий и радости, и горести земные, а вот другой, в обиходе называемый Сизый, стоит немного более подробного рассказа.
Он не из Вологды, он из Череповца, и он мой главный недруг. Талант у человека на мелкие и не особо мелкие пакости. Глядит честными глазами, городит какую-нибудь ересь - и поверивший остается в дураках, а Сизый с выгодой. Сколько раз я на этом накалывался, а все равно так до конца службы и не смог научиться различать, где он врёт, а где нет.
Очень я на него злился, все мечтал применить к нему неуставное обхождение, да все как-то не случалось, а может просто запалу не хватило - вернее уже там, в новой части хватило, но в самый ответственный момент пришёл сержант Егор и чисто по-человечески удивился: "Вас что, ребят, черепа мало {мучают}, что вы ещё и между собой грызётесь?".
Да и то, кое-что самому даже смешно вспоминать, например, как с час ходил я в шапке с кокардой от офицерской парадной фуражки - бредовое сооружение, что- то вроде золоченого макета куста чертополоха.
Итак - волшебные дни. День в наряде, день на стройке. Забыты времена, когда перед строем, облаченным в кальсоны, прогуливался начальник штаба.
Как скатывать скатки? Никто не знает, а надо срочно катать. Приезжий майор очень сноровисто это показывает, приговаривая при этом: "Скатка должна быть такой, чтобы ей, как бревном, можно было человека убить".
Последнее построение на плацу. Другой майор из покупателей, низенький и толстый (в народе он известен под именами "Петька" и "Гроб"), умело скандалит с нашим - все еще нашим начштаба. Гробу пытаются всучить кроме новоиспеченных специалистов еще и свинаря, пойманного на пьянке, а Гроб, естественно, не хочет, и добивается своего.
У ворот дожидается до жути безобразный автобус на базе ГАЗ-66, буйноусый водила, пока суть да дело, пытается снять с соседней машины запаску, но она слишком хорошо прикручена. Утомившись, он залезает обратно и ободряет пригорюнившееся пополнение: "Ничего, поопухали в учебке, теперь полгодика полетаете как веники сраные, зато потом будете жить {хорошо}. А я вот с самого начала службу тащил".
Последняя картинка - плакат с бодрым старшим сержантом на страже завоеваний социализма.
И первая картинка новой жизни - тот же по компоновке плакат, только с автоматом на груди стоит уже не старший сержант, а ефрейтор.
И еще одно впечатление - в этой части на каждом углу вместо плакатов с доярками понатыканы дорожные знаки. "Пешеходный переход", "Уступи дорогу", "Пересечение со второстепенной дорогой" - словно здесь проходит оживленная трасса, а не раз в три дня проезжает дежурная машина.
15 Неплохое начало...
Товарищ младший сержант..." Товарищ младший сержант сначала обижается, а потом мягчает: "Юра меня зовут, понятно?! И вообще, не дай бог, кого из дембелей по званию назовешь. Да и вообще, здесь это не принято".
Наше непосредственное начальство - черепа. Еще вчера они бегали по спалке, заправляя и ровняя кровати в компании четверых зеленых, а теперь сами должны рулить. Удовольствие еще не раскушали, пока хватает того, что самих не шпыняют.
От телевизора до ленкомнаты догадались прогнать лишь на четвертый день. Сейчас, конечно, поздно вздыхать, но тогда был реальный шанс нашему призыву обеспечить себе кучу помощников во многих грязных делах - достаточно было посылать {подальше} часть наиболее безобидных черепочков, и старье их гоняло бы самих. Рефлекс послушания старым развит у этих "черепочков" великолепно.
Но аппетит приходит во время еды. Хорошим средством для этого было утреннее наведение порядка в спальне. Вернее, не только утреннее, а три раза в день, после подъема каждой смены. Шесть через шесть ходят здесь на боевое дежурство, и подъем четыре раза в сутки: в семь, в полвторого: снова в семь и в два. Здание, где таинство происходит, находится в километре или чуть меньше от самой части.
Кстати, опишу и саму часть. По сравнению с учебкой она поменьше и как-то поубогей. Две двухэтажные казармы, одна одноэтажная, штаб, столовка, комбинированная баня-кочегарка-склад, пара заброшенных строений - вот и вся архитектура. Растут деревья - лиственницы, вокруг плаца декоративные кусты, ах, да, как же я про клуб забыл! И рядом семь двухэтажек, официально именуемых населенным пунктом, а просторечие - ДОСы.
Есть еще две так называемые "площадки", обе километрах в трех-четырех от части. Одна из них относится к нашей роте, и ее начальник, рыжеусый капитан, на следующий же день с прибывшей командой провел беседу.
Золотые «местностя» эта площадка. Картошка, своя теплица, свежий воздух, отсутствие всякого начальства, кроме помянутого капитана. Давайте, ребята, у нас там сейчас как раз ремонт затеялся, будете жить, как на дачке.
Вышел капитан за дверь класса, начались разговоры. Поди, фигово там, ну, поработаешь немного, зато по-человечески поживешь!
Под эти разговоры вошел в класс сержант, как раз тот, кого ариковскими стараниями из учебки выгнали.
И принялся он в посулы поправки вносить, существенные. Да, начальства там никакого, и поэтому обосновавшаяся там мафия старья живет, как восточные князья. А молодежь там либо спит, либо работает, причем спит не каждый день и отнюдь не по восемь часов. Да, Стеклянный там ремонт затевает (это употребительное имя капитана), но его запросы на порядок превышают реальные возможности всех вместе, кто там находится, а контроль за работой поручает все тем же старым. И {ругает} в основном зелень, а старье - только для того, чтоб за этой зеленью следила.
Только сержант за дверь, и снова разговоры. Только уже не в пользу площадочного будущего.
Так судьба повернулась, что на площадку никто из нас не попал тогда, и что там творилось я знаю, в основном, по рассказам и по собственным домыслам, видя, как ведут себя эти площадочные жители, когда переселяются в роту. (Рассказы о "площадке" см. ниже)
16 Рассказ Шурика с площадки
- Понял?! Когда Серегу с мешком картошки Стрелок (зам. по тылу) повязал, думаешь, он не знал, для кого картошка? Знал, и все знали, а лишний раз в площадочные дела мараться не хотели.
Семен, помнишь? "Ну, ты мне на площадку сегодня привезешь чего-нибудь вкусненького, а если не привезешь, будем немножко работать". Веришь, нет, он спать по три дня не давал, ни мне, ни Сереге! Это еще осенью было.
Дорогу от ворот до площадки листьями засыпало. Стеклянный: "Убрать!" Я убираю, а они опять сыпятся, понимаешь? Он через полдня придет, своими зенками поводит и к Семену: "А что это у вас ничего не сделано?" Семену что, Семен меня опять погнал. И так круглые сутки!
А они там вчетвером нажрались, и Серегу били, он денег не достал или курева. Как мы с ним тут его день рождения справляли! Ночью сидим в теплице, картошку, что ли, чистим. Он вдруг сообразил - день рождения у меня сегодня, говорит, я его поздравил, укропину сорвал, вроде цветочка, и ему подарил, а потом опять за ножи.
Я этих ублюдков - Семена, Коробка - всерьез поубивать решил, хорошо, вовремя подумал. Ведь посадили бы, и иди доказывай, что житья не было. Тот же самый Стеклянный всех выгородит, потому что иначе ему садиться придется. Да и все на его сторону встанут. Иначе все, что здесь было, выплывет.
Я пол замыливаю, а Семен за передатчиком бабу имеет. По переговорке переход дают, он ее пинком выпихивает - иди, мол, настраивай. Все бабы здешние эти передатчики настраивать умели, тут уметь нечего.
- А Стеклянный, он что, знал про это?
- А то нет, он сволочь, хуже всякого шпика. Через площадку кабель проходит, так это любимое дело, разговоры слушать. Он и нас вяжет, и своих же волков тоже. А потом, естественно, они лучшие друзья - если Стеклянному чего надо, то всегда пожалуйста. Он потому только и держится тут, что все его боятся.
Его же хотели наказать, когда Коробок пьяный в ментуру попал. Он же и Семену дембель раньше всех подрулил, потому что иначе Семен точно бы сел и его за собой потянул.
Он и потом, когда всю эту мафию - Семен, Коробок, Маруняк - уволили, тоже чудеса творил. Почему Лёва два месяца в госпитале пролежал, знаешь? Стеклянный его повязал, что он снег не убирает, а в машине сидит, и приказал его Грише ночью в здание не пускать, мол, пока будет работать, не замерзнет, а Грише что, его эта зелень и так достала, чтобы за нее еще и пилюль получать от этой чмоты рыжеусой.
Сейчас там, на площадке, санаторий, а эти молокососы еще и жалуются! Ну, положим, Стеклянный, конечно, мутит, но тем концлагерем, что там был, и не пахнет.
17. В роте
На площадку я не попал, я же радист, а радистов не хватало по штату. В принципе, на каждый день хватило бы и четверых, по двое в каждую смену, но по штату их должно быть около десятка.
Итак, я в роте. Крик дневального: "Свободные, строиться в коридоре!" это ко мне относится. Строят свободных часто, в основном на наведение порядка. Хорошего мало. Бегаешь по спалке под отнюдь не ободряющие крики, в которых слово "ублюдок" самое ласковое, равняешь, натягиваешь, разглаживаешь, все не так, за все грозит отправка на очко или более скорая расплата системы "проломить фанеру". Операция пролома фанеры заключается в мощном ударе кулаком в грудь, причем таком, чтобы на жестянке третьей пуговице появилась заметная вмятина. Она же - фанера - полагается за не застегнутую пуговицу, за пилотку на затылке, за ослабленный ремень, за ослабление строевого шага - в общем, за все покушения на привилегии старых и черепов.
Впрочем, свободным бывать приходится не так уж часто. Людей в части мало, и даже при равномерном распределении нарядов ходить в наряд получается через сутки-двое. У нас в роте наряды записывает сержант, зовут Володя, а среди своих он чаще звучит как Асташка. Он и старшина, и замкомвзвод, и хозяин каптерки. Наряды записываются в тетрадку, затем, кому надо, стирает фамилии и пишет по новой, руководствуясь различного рода политическими соображениями. А иногда просто вычеркивает себя, и все. Таким образом, в кислых нарядах типа столовки, по роте, по штабу (если ДПЧ мутный) стоит зелень, ну, и в караул пару зеленцов прихватят, надо же кому-то порядок наводить!
Я лично как-то раз подряд подряд трое суток проходил в наряде, не то чтобы меня снимали, а все законно выглядело: ночь на свинарнике, до обеда в чайной, с пяти по роте, на следующую ночь опять на хоздвор, а потом в караул. Не по уставу? А у нас по уставу только крючки застегивались при офицерах, да и то не при всех. По уставу и в увольнения положено ходить - но поскольку по уставу наша территория увольнений ограничивалась тремя деревнями, а в них по мнению начальства делать солдату нечего, то понятие "очередное увольнение" использовалось исключительно в ироническом смысле.
Словом, жизнь - просто мраки. Вечное ожидание, с какой стороны прилетит пилюля, может кого угодно довести до состояния полной апатии, когда есть только страх, и никаких мыслей, все валится из рук, голова не думает, а это, в свою очередь, вызывает новые шпыньки, и так до бесконечности. Из этого состояния очень трудно выбраться, я знаю это по своему опыту, бывало такое, а как же!
А иногда и не выбираются, и тогда возникает тот самый вариант, который называется "зеленый до дембеля". И у нас такой был, я помню, как я удивился, когда он за обедом положил свою тарелку в общую стопку грязной посуды. Потом я уже узнал, что когда нас привезли, тот же самый Маруняк сказал ему: "Ну вот, Лёнчик, и твой призыв пришел". Но Ленчик все больше торчал на сменах, а я за лето там, в техздании, побывал в общей сложности полмесяца, а остальное - наряды и хозработы.
Офицеры в роте иногда, конечно, появлялись, но делали вид, что ничего не замечают, а может, считали в порядке вещей, что на зарядку бегают исключительно молодые, что они же стоят в нарядах. Шурик приехал с площадки с подбитым глазом: "Товарищ солдат, что это у Вас? - На чердак лазил, упал". У Сереги тоже фингал: "А с Вами что? - А я на тот же чердак лазил". Все, вопрос исчерпан. Ротный в роте - событие. Раза два в неделю он появлялся, а так кто рулит? А все, кому не лень, у кого вес в коллективе есть.
18. Как Мосейчук сломался
Это - реальная фамилия человека, который сломался. Как раз так, как я уже говорил, безвозвратно. Еще в учебке, не в моей, а в еще одной, он был раздавлен, благо особо и давить было нечего.
Его коллега по боевой профессии рассказывал:
"Стоит Мосейчук на тумбочке и песню поет.
Я спрашиваю, чего поешь, мол, а он - приказали.
Да кто приказал, нет же рядом никого!
Да нет, говорит, он сейчас ушел, а потом придет. Сказал: так и петь. И пошел".
В нашей части Мосейчук превратился в забитую, ни о чем не мечтающую животную. Даже единственного, пожалуй, из черепов, кто его поначалу жалел, он подвел самым подлым образом: ночью, на дежурстве, не разбудив его, открыл дверь в аппаратную на звонок (у нас существовал неписаный закон - звонили в двери аппаратных только офицеры, по-джентельменски предупредив: «Иду на Вы», - самим же потом возни меньше). Этот самый добрый череп, таким образом, был повязан и просто отделался от Мосейчука, переведя его в другую смену на воспитание к медлительному, малоэмоциональному специалисту 2-го класса по имени Кенджебай Жопарович.
Помянутый Кенджебай не был ни садистом, ни кровопийцей каким. Он просто принялся воспитывать Мосейчука так же, как в свое время воспитывали его самого.
В роте тоже, заметив слабину, на Мосейчука насели все, кому не лень. Я не психолог и не могу сформулировать, по какому признаку легко узнается "хвостовой Джонни", но Мосейчука узнавали. И за бутылками пустыми он ходил, вместо того, чтобы спать после смены, и мешки провизии, привозимые матерью из Питера, отдавал невскрытыми, и вспышку справа на дощатом полу казармы изображал. Ни обмануть кого, ни сделать порученное с потребным качеством он уже не мог.
Плюс к тому некоторые качества, остатки с того времени, когда он еще был человеком, внушали неприязнь: ну, к примеру, такая фраза: "Из всех работ (Мосейчук был резчиком по камню) больше всего люблю делать надгробия, делать просто, и платят хорошо. А если не приплатят, то можно и потянуть". Это не шутка была, а всерьез говорилось.
Словом, даже на общем мрачном фоне жизнь Мосейчука была совсем тухлой. И его мать взялась спасать дитя. Очень энергично взялась, и, несмотря на все попытки командования части спустить дело на тормозах, состоялся суд, и приговор был вынесен все тому же Кенджебаю - вот уж нашли самого ужасного зверя! Не то что бы он лучше остальных был, но не хуже - точно. Эдак полчасти можно было пересажать за те же шутки.
Кенджебай получил полгода дисбата. Следователь, который вёл дело, сказал, что приговор мог быть втрое хуже, но даже на судейских Мосейчук произвел впечатление отталкивающее.
Суд имел резонанс. Замполит разразился громовой речью в адрес "мордобойцев", хотя сам меньше всего хотел этого суда. В роте вывесили плакат с "фотками" процесса, и все ходили тащиться на очень контрастно получившийся сосок у секретарши.
А Мосейчука, конечно, в части не оставили, перевели в сам Питер, и изредка он отгружал телеграммы в наш адрес. Старые клялись убить мочилу на следующий день после дембеля, а ротный (уже новый, а вернее, временный; он потом стал моим прямым начальником на сменах) пожал Кенджебаю руку на прощанье и сказал, что дисцбат - это не тюрьма, и как судимость не засчитывается. Утешение, конечно, слабое, но хоть что-то.
19. Мальчики, опять война!
Если бы я писал художественное произведение (с претензией на высокое искусство), то начал бы так:
"Учения приближались... Напряжённей и подтянутей становились фигуры солдат и офицеров. В воздухе чувствовалось ожидание большого события, и личный состав готовился к достойной встрече с ним..."
Вернее, это получилась бы "художественная" статья для стенгазеты. Это, естественно, не то, что надо, но из песни слова не выкинешь: ожидание действительно чувствовалось.
Водители торчали в парке дни напролет, вернее, так это себе представляли офицеры, а на деле - бог его знает. Машины полевого узла, по идее, должны приводиться в готовность за полчаса, но бережёного бог бережет, и подготовка началась за неделю. Также за неделю начались сборы вещмешков, которые, как потом с удивлением я узнал, должны быть у каждого солдата всегда готовы.
День тревоги был, конечно же, известен заранее, но мне по ней подниматься не пришлось. За сутки до начала боевых действий обе машины нашей роты без излишнего аншлага завели, и мы уехали в тот самый район рассредоточения, куда не упадет атомная бомба. Довольно симпатичный коровий выгон среди леса, километрах в трех от части по прямой. Там, на выгоне, опять же не спеша подняли антенну, потом опустили и подняли в другом месте, под руководством того же самого Стеклянного.
Машины две, а антенна одна. Это подробность скорее политическая, чем техническая. Одна машина - древний ЗИЛ-157 - положена нам по штату, но радиостанция, на ней стоящая, работать не способна по причине полного старческого маразма. Вторая машина поновей, и аппаратура на ней больше на современную похожа, но по тому же штатному расписанию она должна весь первый этап ракетно-ядерного конфликта простоять на консервации.
Итого в поле выходят две машины: старая для демонстрации проверяющим, а новая для работы, а как оправдывалось ее присутствие официально, для меня до сих пор загадка. Итак, с утреца, часов так в девять, подползла остальная рать, а ходящие по головам кукурузники сельхозавиации (видимо, в порядке шефства) изображали налет штурмовой авиации противника. Впрочем, возможно, их пилоты просто шутили.
Стеклянный в очередной раз затеял перестановку антенны, перепутал фидера и обиделся, что никто ему не подсказал. Затем переставил старую машину, а мне приказал перетащить к ней бензогенератор. Он тяжелый до ужаса, но я не спешил: ведь и время идет, и при деле! Кувыркался я с ним полдня, как мартышка с бревном, но все же дотащил.
И началось {офигевание}. На природе, теплым летом, вдали от начальства - прекрасно. Из старых были Асташка и водила по имени Хроша, ласкательно от Хроника. Его перевели в нашу роту не так давно, и первое его появление было обставлено с большим шиком: в дугу пьяный, он бродил по казарме и возмущался отсутствием порядка и чинопочитания, порываясь все время кому-нибудь {этих самых} вломить. На пару с ним бродил и Асташка, тоже датый, но более"менее соображающий, и удерживал Хроника от физических расправ со всеми встречными-поперечными.
Итак, Асташка да Хроша, да пара черепушек с лычками, да тот самый Шурик с площадки - вот и вся наша команда. Много ли кому чего надо? Ну, к полевой кухне в обед сходить, чай да масло принести. Ну, машину покараулить - то есть поспать, сидя с автоматом на запаске, ну, картошку почистить, это, кстати, и для себя тоже. Правда, мой способ охраны машины Стеклянному не понравился. Он, (для того, чтоб было, чем заняться), издал приказ: вот я ночью караулю и заодно окоп копаю. Я ответил "есть" и три ночи подряд занимался уголовным преступлением: невыполнением приказа. Днём - да, пожалуйста, поковыряюсь; на пару с Шуриком мы этот несчастный окоп все же вырыли...
Да и само начальство тоже расслабилось. Первые дни пыталось заставить ходить по форме одетыми - с застегнутым крючком, с автоматом и противогазом. Автомат ладно, если его какой варнак вздумает скрасть, то и вправду можно жестоко поплатиться, а вот противогазы кидали, где попало. Да и автоматы под конец тоже просто оставлялись в машинах, чужие не лазают, а свои не подведут. Мне как-то пытались запретить ходить с закатанными рукавами, мол "так немцы ходили"! Ну и что? Я не немец, значит, мне не жарко?
Быт налажен. Стеклянный ищет Шурика, никто его не видел. Путем долгих логических построений делается вывод: он за дровами пошел. Я вызываюсь пойтие его искать и очень скоро нахожу в траве спящим без всяких угрызений совести. Я свою задачу выполнил? Выполнил; вместо заданных полутора часов за три минуты, остальное мое - и я ложусь рядом и так же засыпаю.
А с одним из наших казус произошел: с кружкой в руке, он, перепутав фургоны, вперся аж на совещание к начштаба со словами: "А где у вас тут можно чайку запарить?" По ночам из машин несется музыка, а по переговорке идет обмен "кайфными" частотами. Уже протоптана дорожка в соседнюю деревню, и наиболее удачливые пьют молоко и угощают удачливых менее. Я два раза проспал подъем и вылезал из палатки в девять вместо полседьмого.
За неделю ветки, а вернее, листья на ветках, маскирующих нашу грозную боевую технику, успели пожелтеть, а жабы научились не попадаться в наш окоп. Я привык к полевой жизни, и казарма казалась чуть ли не годичной давности сном.
Однако все прекрасное имеет конец, и вот начались сборы. Нашу хозяйству свернуть нетрудно: вали все в кучу, а там разберем. А посему, управившись со своим, отправились мы - я с Шуриком - на помощь к пеленгаторщикам. У них только нормативное время сборки {разборки} составляет двенадцать часов, а ведь они этот пеленгатор хорошо третий раз в жизни в руках ощущают, какие уж там нормативы! Весь свободный личный состав, которому положено работать по сроку службы или по положению в обществе, бродит, сматывая бесчисленные растяжки, тросы, фидера... Результат: все уехали, а эти бедолаги еще шебуршатся в лучах заката.
И мы шебуршимся: движок заглох, что ж ему без бензина и не заглохнуть?! Пока стояли, отливали, не думая, лишь бы на донышке оставалось, и вот, плиз-пожалуйста! Разжились бензином у проезжавших мимо бедолаг (смеялись над ними, смеялись, а в части-то они «первее» будут!), а движок все равно не хочет работать. Ручку крутят все по очереди.
Я, к примеру, с дурацким мечтанием: вот заведу и всем покажу, что я такой же умелый и ловкий, и вообще достойный уважительного отношения, ибо за время учений натворил-таки порядочное число "совковизмов", иначе говоря, недостаточно продуманных действий, приводящих к дискредитации лица, эти действия совершающего. Но увы, реабилитация не удается, и честь пробуждения движка к жизни принадлежит Асташке.
До части добираемся глубокой ночью, и - здрасьте-пожалуйста: кто же это такой на тумбочке стоит? Щечки впалые, шейка тонкая, взгляд кролика, пытающегося получить удовольствие от созерцания узора на удавьей шкуре. А, это же из местной учебки духов перевели в роту! Студентов питерских, в июне призвались, с месяц пожили у нас же в части одним стадом и вот пришли в помощь и скорую смену нашему призыву. Ура, а впрочем, разберемся. У меня есть кое-какие сомнения на счет предстоящей жизни.
20. Сомнения и мысли
Я не хочу становиться злым черепом. И в то же время не хочу тащить службу, как добрый зеленый. Это диалектическое противоречие. Вся наша жизнь - это диалектика, но толку от этого заявления мало, ибо заявления заявлениями, а жизнь практику любит, а не слова, даже самые верные.
Итак, практика. Мне дано задание обучить семерых из новоприбывших азбуке Морзе, то есть за срок в два раза меньший и в условиях в три раза худших сделать то же, что делали сержанты в учебке. Задача нереальная, но я пытался. Первое занятие: мальчики сидят, глядят мертвыми глазами и ждут, когда я их бить начну. Толку никакого в таких уроках. Приходится все время уговаривать, буквально такими словами: не надо меня бояться, не буду я вас отжимать на раз-два! Бояться и вправду перестали, но зато теперь начали откровенно бездельничать на занятиях. Первые плоды человеколюбивой политики! А вдобавок и сверху давят: почему не рулишь, почему на очке давно никого не было?!
Асташка мне сказал впрямую: "Ты, Леша, уже должен быть похож на черепушку, но в тебе этого не видно. Смотри, будешь как Ленчик летать!"
Дурные мысли: а вдруг и вправду такое светит? Гуманизм гуманизмом, а по второму году работать не хочется! Вот и начались сомнения в разрешении этого диалектического противоречия, пока только теоретические, но время-то идет!
Боевой август и не менее боевой сентябрь
Расписание августа: сутки караул, следующий день - работа в городе, канаву копать, и полдня до следующего караула - т.н. "занятия".
Колея наезженная. Питерское пополнение прочно заняло нижнюю ступеньку иерархической лестницы. По утрам раздается голос Маруняка: "Орлуха, лети сюда! Где мое пальто?" Раздаются удары по фанере. Это уже традиция, о своей дембельской шинели он заботится чрезвычайно. По ночам я уже не пою под гитару про "битый фейс", у меня заслуженный отдых. В ночные соловьи произведен длинный пучеглазый Наркоша, он знает гораздо больше народных песен из Лозы и Розенбаума, а мой репертуар - в основном непонимаемая здесь лесная и социальная лирика, разбавленная "Зоопарком" и "Аквариумом".
Музыку закаывает, в основном, Хроша, он и сам весьма неплохо играет и поет. Иногда, в добрых чувствах, он пускается в воспоминания: "Эх, вот полтора года назад в шестой роте... Сунут гитару в руки: 'А ну, пой 'За тех, кто в море'. Я аккордов не знаю, а они сволочи пьяные, им все равно, ерунду играю, а слова верные, ну и сходило. Шестая рота это финиш, там первый год вешаются, зато потом живут хорошо, вот на меня смотри!'"
Я смотрю. Действительно, Хроник - личность примечательная и один из главных героев почти каждого залёта. У нас каждая неделя отмечена чем-нибудь интересным, как по заказу.
Сначала поймала милиция Коробка, пьяного и в гражданке, он, совсем офонарев, гонялся за какими-то шестиклассницами. Грох, бабах, комсомольское собрание, вынесение чего-то там плюс частное определение в адрес начальства: что мы видим, кроме телевизора. Только дело поправляться начало, рота первой на зарядку вышла, да так, что комбат заметил - новая беда.
В карауле парень разряжал автомат, забыл магазин отстегнуть да выпалил, две дыры в "Правилах разряжания оружия" проделал. А там и с ремонта кабеля двоих красавцев привезли, и прапора в придачу. Про прапора покрыто мраком неизвестности, а один из двоих ночью весьма профессионально заблевал одеяло и пол под кроватью. Грох, бабах, собрание, чего-то там и частное определение.
Потом Хроника с Наркошей поставили в наряд по свинарнику - со штык-ножом на поясе охранять поголовье. Начштаба ночью облазил все кусты (это при его-то бегемотовой фигуре), но не нашел их. Нашел в бытовке, где Наркоша давал концерт избранной публике. Культурное мероприятие было прекращено, и Хроника отправили на пост, к загону. Вторичное посещение тем же начштаба того же поста дало аналогичный результат, но на этот раз Хроника не оказалось и в бытовке. Опять поиски, пока Хроша сам не заявился. Ходил за спичками и все тут, орите, что хотите, товарищ подполковник, моя совесть чиста.
К этому же периоду относится и коллективная замочка (донос, жалоба, сообщение - смысл один) от имени духов. Про ночные развлечения, про распределение работы в нарядах и так далее. Народ взвыл, но расправы не последовало. Продали раз - продадут второй, а садиться кому охота! Словом, питерская интеллигенция показала себя не с лучшей стороны. Плюс к тому - постоянно кто-то из них припухал в санчасти, а у нас пойти в санчасть считалось позором для солдата, разве уж совсем припрет. Да и комбат, плюясь на плацу, всегда орал, что "а кто служить не хочет, пусть в санчасти не лежит! Я за каждый день санчасти буду объявлять по наряду, если второй период службы - то по два наряда, и так далее!"
Наряды ерунда, но упоминание фамилии - это нервирует, это отодвинутый дембель и это персональная работа в хоздень и т.д. Плюс ко всему - история с Поповым. У него папа с большими звездами, ранимый внутренний мир и широкий кругозор. Каждое или почти каждое воскресенье он ездил в Питер, и в один прекрасный день отказался оттуда возвращаться. "Меня там бьют, унижают и плохо кормят". В оценке такого поступка разночтений не было. Что офицеры, что солдаты были на него злы, хотя и по разным причинам. Привезли этого мальчика в часть и сразу, во избежание, отправили... на площадку, в добрые руки все того же Стеклянного и уже упоминавшегося Гриши.
Проторчал Попов на площадке безвылазно неделю и, по словам сменного состава, не скучал. А пока он там не скучал, папа в городе развил деятельность, и в результате Попов поехал в компанию того же самого Мосейчука. Оттуда, из этой части, он через некоторое время прислал письмо, в котором каялся, объяснялся всем в любви и клял уставной идиотизм. Что же, что он хотел, то и получил, а остальным наука.
К осени напряжение нарастало по всей части. В других ротах тоже хватало историй. Сильная личность Тит так вообще побил одного из самых дурных лейтенантов, и вязать его прибежал сам комбат, а потом очевидцы рассказывали, как этого Тита везли на губу. Идут к машине: комбат, Тит и тот самый лейтенант, Борька его звали. Идут, идут, раз! Тит Борьке подножку, Борька валится. Комбат участливо: "Вставайте, вставайте," а через полминуты опять Боря в грязи.
На приказ наш временный ротный проявил гибкость и такт: вечером построил роту, поздравил, а потом сказал речь примерно в таком смысле: "Товарищи дембеля! Я знаю, что на приказ бывают всякие неприятные вещи. Посему давайте так - я к вам по-хорошему, и вы тоже по-людски!" С этими словами он вытащил могучую машину (кипятильник - две железяки и два провода, изготавливается из всего: от бритвенных лезвий до штык-ножей) и под аплодисменты вручил. Чаепитие было организовано в бытовке, с ротным граммофоном, далеко за отбой и, наверное, полночь. Подробностей я, естественно, не знаю, но, по-моему, обе стороны условие выполнили.
Предыдущая часть:
Продолжение: