1. Аннотация
От "издателей"
К сожалению, как автор документального жанра Алексей Свиридов почти не печатался.
«Записки ефрейтора» написаны Алексеем по "горячим следам" его службы в Советской армии и охватывают период 1985 – 1987 г.г. Написаны эти записки с большим армейским юмором и самоиронией. Сохранён без изменения солдатский «слэнг» (специфика жанра!).
В этих записках нет «клубнички» и «пережаренных фактов». Основным достоинством этих записок является то, что в них отражена правда и только правда. Любителям «остренького» эта правда может показаться пресноватой. Но читатель, понимающий толк в мемуарном жанре, по достоинству оценит «Записки». (К этим «Запискам» и не надо никаких «острых приправ», достаточно того, что есть на самом деле! Тема «Анкор, ещё анкор!» ещё долго будет актуальна для нашей армии.)
Хочется верить, что «Записки...» найдут своего читателя, т.к. быт нашей родной русской армии всегда интересовал народ. Для каждого времени характерен свой армейский уклад, нам интересно сравнивать сегодняшнюю российскую армию с советской армией разных лет. Именно такие свидетельства, как «Записки» Алексея Свиридова, позволят даже и сегодняшним генералам-политикам (если они захотят) увидеть армию глазами солдата, понять что изменилось в армии за двадцать лет, а что так и осталось в родной нашей, плоть от плоти нашей армии, куда мы (народ) отдаём и будем отдавать самое дорогое – наших детей.
Можно ещё добавить, что один знакомый солдат, служащий сегодня, – как и Алексей, – в войсках связи, прочитав эти записки сказал буквально следующее: «Всё как у нас сейчас, практически всё! Даже замполит у нас есть точно такой же, как в этих записках и т.п. Удивительно: партии нет, а замполит есть!»
2. Начало
Трехлетней давности рассказ приятеля: - «А Серега из Германии поехал просто так. Сказал, пусть лучше в комендатуру сажают, чем собакой домой прийти. Ни на шинель, ни на парадку лычек не клеил.»
Первая ласточка (правда, довольно неказистая) армейского реализма - повесть - Сто дней до приказа. Главный отрицательный герой - ефрейтор в ушитом хабэ. Персонаж изо всех сил мерзкий.
Фрагмент анекдота в буфете родного завода. "Вечером жена генерала спрашивает: «А кто такой ефрейтор?» - «Это, - генерал говорит, первый чин в армии» «Ну, хорошо, что связываться не стала».
Запись в моем военном билете: должность - ст. р/тлг; звание - ефрейтор. Могу гордиться. Фигура ценимая, прославленная, заметная. А если знаменитая, то, значит, широким народным массам не вредно будет ознакомиться с ее (в смысле его) жизнью, деятельностью и окружающей обстановкой (чем я других знаменитостей хуже?). Тем более, что я постараюсь вспомнить и передать то, что я видел и думал, так, как это делаю, рассказывая об армейских днях друзьям.
Ощущать себя еще чьим-нибудь другом читателю, наверное, будет приятно?
Как все началось
Началось все достаточно просто. Я посмотрел на листы курсового проекта, затем в окно и понял, что на ближайшие два года моя судьба решена. На ватмане тонкие линии карандаша 2Т образовывали контуры уродливого редуктора, а за окном стоял май-месяц во всей своей красе.
Вместе эти два явления природы означали, что я не успеваю к сессии, вылетаю из института и либо попадаю в суровые, но добрые руки старшины из передачи "Служу Советскому Союзу", либо достаю себе справку о психической неполноценности. Со справкой вариант будущего меня не привлек, значит, оставался старшина - фигура загадочная. Здравый смысл подсказывал, что "Служу..." не самый верный источник информации, а расспрашивать друзей было как-то неловко.
Осенью начали приходить повестки. Первую я благополучно игнорировал, по второй решил пойти. В военкомате очень деловой капитан спросил, где мои водительские права и очень удивился отсутствию оных. Следующий вызов последовал через месяц, и после долгого хождения по военкоматовским закоулкам я получил документ, в котором был день - 5 ноября - и час - 7 утра.
До сих пор не знаю, была ли это военная хитрость или просто так получилось, но 30 октября, когда я сидел на свадьбе у аспиранта уже бывшего моего института, домой позвонили из военкомата: завтра с документами, послезавтра с вещами. Из дома позвонили сюда, на свадьбу, и весь мой настрой был обломлен. Естественно - пожатия рук, вручения адресов, взгляды в глаза, которые, по идее, должны были выражать все невысказанное. Приехал домой - там сплошная трагедия, и я, пожалуй, самый спокойный.
Так все и началось.
3. Сборный пункт
ГСП
ГСП - это городской сборный пункт. Или сортировочный, трудно сказать. По архитектуре - обычная школа "самолетиком" без никакой капитальной переделки. По атмосфере - зал ожидания большого, но провинциального вокзала. В коридорах, в классах сидят и стоят толпы молодых воинов, которые себя таковыми не сознают. Расчетная единица здесь - команда. Есть команды по 200 человек, есть по 10. Командами ходят есть, в баню, на мед. осмотр. Покупатели в чинах от прапорщика до майора роются в бумажках, меняют одного водителя на двух каменщиков и беседуют с личным составом вдумчиво и умно.
Личный состав тоже старается беседовать вдумчиво, умно, но это не всегда получается. Вопросы уж больно сложные, а вернее, никогда раньше не встававшие. Например: кто у нас глава государства. Неискушенный в государственной структуре молодой человек перебирает все фамилии, звучащие в новостях по "Маяку", но сделать окончательного выбора не может. Вдумчивый и умный капитан отпускает невежду, вздыхает и делает пометку в блокноте.
Эти пометки гроша ломаного не стоят. Я, к примеру, за три дня на ГПС побыл и ракетчиком, и танкистом, а попал в связь - еще после нескольких манипуляций. Кто не желает ехать "куда-то" или "кем-то", тот просто отбивается от команды, пережидает поиски, отправку, а потом с невинным видом идет искать своих. Лотерея, можно еще хуже загреметь. А «заместо» беглых в спешке берут первых попавшихся - так мой друг, ушедший на полгода раньше, вместо вполне цивильного Харьковского гарнизона поехал на море - на Аральское.
Есть на ГСП старожилы, обретающиеся тут неделями. На головах и на щеках одинаковой длины щетина, спокойное ощущение неопределенности своей судьбы и глубокое знание тонкостей здешнего быта. Тонкостей много, вот некоторые из них.
Каждый молодец снаряжен автономным запасом еды дней на шесть-десять. Запасы в мешке. Мешок с утра отбирается в кладовую и отдается только вечером. А кормежка – один-два раза в день, и еда - не мамины вареники. В кладовке никаких номерков. Заходишь, высматриваешь в рядах многоярусных полок свободное место, пристроил мешок и выметайся. Если кто впоследствии твой рюкзак скинет или он сам упадет, его «запинают» в угол или, кто посердечней, пихнут в первую попавшуюся щель, ищи потом…
Еще одна тонкость: курить на ГСП запрещено, а на улицу не выпускают. Курящих ловят и либо отправляют, либо не отправляют на очко - в зависимости от боевых качеств пойманного и поймавшего.
В столовой ложку положено иметь свою, а кто не имеет, ходит и побирается. Ему, может, ложку дадут под честное слово свою, а может, и нет. Мне, ещё когда из института отчисляли, наш староста, в армию уже сходивший, дал добрый совет - делаешь в ложке дырку, и вешаешь на её шнурке на шею, как первоклассник ключ от дома. Оказалось это очень мудрой вещью!
Рулят в командах сержанты, появляющиеся перед каждым мероприятием. Сами в столовке, естественно, не едят, их в город выпускают, но нас в заведение сие водят, и на том спасибо. Буфет еще есть. Для нашего бритого брата ассортимент стандартный: напиток "Лимон" (бутылки не сдаются, а собираются безвозмездно специальной бабулькой) и жареные пирожки. Кто не попал в столовку, насыщается здесь.
Весь день команда сидит и мается. Представьте себе класс, уставленный топчанами, по цвету и конструкции похожими на приподъездную скамейку. На них лежат и сидят призывники, будущие рэмбы и лейтенанты тарасовы, одетые, кто во что горазд, но одинаково драно. Кто молчит, кто спит, кто идет на собеседование с покупателем - они тут же, на учительских местах. Мне повезло. Я нашел родственную душу в виде самоуверенного парнишки в темных очках (остальную одежду прошу домыслить самостоятельно). Итак, я и он второй день к ряду загибаем анекдоты. Вокруг - группа публики, если мы выдыхаемся, она берет инициативу. На стене гвоздем закреплена бумажная фигурка, похабная по идее, но прекрасная по исполнению. Из рук в руки переходит бычок, дым осторожно сбрасывается под топчан. В общей массе несколько совсем уж томных лиц - это у кого проводы пограндиознее были.
Так тянется до отбоя. Отбой начинается походом за мешками и верхней одеждой. Затем из топчанов составляются квадраты 10х2. Начинается самое интересное...
"Отделение, в затылок становись!" Полтора десятка человек становится в затылок у одной стороны квадрата и столько же с другой. "Плотнее!" Куда уж плотнее, а первый и последний все равно не входят. "Ты - туда!" последний переходит на противоположную сторону. "Ложись!" Как стояли боком, так и легли, мешки под головой. Не завидую крайним, ночью кого-нибудь точно скинут. Рядом на отдельном топчане сержант. "Все, спим, отдыхаем." Отплытие...
На третий день с нашей командой стало что-то происходить. Сначала была баня, оборудованная в подвале той же школы. Голая толпа толкалась и орала, а из дырчатых насадок текли струйки кипятка - по одной на каждую насадку. Холодной воды не было, видимо, авансом за её предстоящее обилие. Пять минут такого купания, и снова наверх, но уже не в класс, а в спортзал, обыкновенный школьный спортзал, тоже заставленный квадратами топчанов. Вечером совсем было заснул, как вдруг в относительной тишине раздался голос: "Эй, лысый, ты спишь?" Хохот гулял по залу минуты три, и дальше - немного тишины, потом: "Эй, лысый," и снова смех. Все лысые, всем смешно.
Следующий день начался странно. Несколько команд завели в актовый зал (не знаю, сколько это народу, но было очень тесно). Показали несколько "Фитилей" и кино "Старшина". Оказалось, на прощание. Последний раз забрали мешки из кладовой. Румяный толстяк из Беляево, между прочим, нашел свой рюкзак, потерянный в самом начале. Там все протухло, и под соответствующее надгробное слово мешок оставляется на месте.
Плац. Там, где у обычной школы стадион и все прочее. Сержанты занимают нас строевой подготовкой. Топ-шлёп, парень впереди меня никак не может попасть в ногу. Родственная душа в темных очках (его зовут Андрей, он из МИИТа) назначен командиром отделения и уговаривает окружающих пройти получше. Сержанты добродушно смеются над "иноходцами" и, сведя строи на параллельных курсах, хвастаются друг перед другом выправкой будущих бойцов. Мы - строевые единицы - тоже с удовольствием играем в эту игру и не жалеем ни каблуков, ни асфальта, вернее, льда на нем.
Дело к вечеру. На плацу все больше таких же, как и мы, гуляющих. Старшина неизвестной (по причине сумерек) статьи ржет при встрече с нашим строем. "Вам что их, выдают?" Их - это очки. Очкастых у нас три четверти.
Поздний вечер. Черные квадраты стоят в линию неизвестно каких колонн. Взводных, ротных - я и теперь не скажу. Итак, стоят, мнутся с ноги на ногу. Шестой час на холоде, без легендарного "оправиться!". Зреет недовольство, слышны аполитичные высказывания.
Руководитель-церемонник колеблется: пустить всех опять в помещение? А вдруг кто скроется, особенно из флотской команды? Решение соломоново. "По пять человек от каждой команды к забору бегом марш!" Первая пятерка срывается с места. Весной, наверное, этот забор покроется древовидными лопухами, лианами и прочей тропической растительностью, судя по количеству удобрений, пришедшемуся на квадратный метр.
Митинг ничем не хуже любого другого подобного мероприятия, все знакомо. Торжественный марш, ворота в высоком бетонном заборе и поезд. Последнее московское впечатление - моряки с карабинами, хранящие поезд то ли от вторжения снаружи, то ли от побега изнутри.
4 Первые впечатления
Первые впечатления от учебки
Внешне всё похоже на пионерский лагерь. Те же асфальтовые дорожки и та же уверенная в завтрашнем дне агитация с мускулистыми воинами на фоне примитивной боевой техники с не менее мускулистыми доярками на фоне, естественно, полных, сверхплановых бидонов.
Первые недели прошли очень весело и хорошо. Все казалось либо смешным, либо значительным, и настроение было прекрасным. Опять же, вся толпа одного призыва, а всей власти - по четыре сержанта на взвод. Офицеры появлялись крайне редко, да и делать им, в общем-то, было нечего.
Сержанты разные. Старые и зеленые. Зеленые заняты черной работой: гоняют душье, нас то есть, по плацу, "подъем-отбой" и так далее. Старые тоже этим иногда развлекаются, но только в охотку. Есть один сержант - дембель. Он в бытность "за старшину" то ли проворовался, то ли слишком заметно морду кому-то набил, но так или иначе за свои грехи расплачивается теперь лишними неделями службы. Лишними - это по местным меркам.
Из боевых частей первая партия уходит где-то в середине ноября, здесь же почти все увольняются еще до праздников, а этот задержался. Теперь этот дембель привидением бродит по казарме, пугая встречных угрозами отправить на очко. Иногда на вечерней поверке он докладывает начальству - зрелище для богов. Топает, кренясь в разные стороны при каждом шаге, по направлению в канцелярию, а руку держит в странном положении, нечто среднее между "Хайль" и "Будь готов".
Нас больше волнуют младшие, как наиболее часто затрагивающие. Есть люди, а есть так себе. Трудно считать за человека мальчишку, который на "просмотре программы "Время", весь из себя орел, бродит по ленкомнате и, заметив или вообразив нарушение дисциплины, типа «операния» (в смысле – опереться) на спинку стула или «подперания» головы рукой, швыряется первой попавшей под руку шапкой в нарушителя и изрекает тупейшие остроты.
Я сижу, гляжу в цветной телевизор (богато живем!) и тихо ненавижу все, что делает власть с человеком. Потом я пойму, что и сержанту несладко, что с нами, сволочами, иначе нельзя, что, наконец, очень просто можно стать любимым другом того же самого мальчика, но сейчас я зелен, глуп, упорен в своей вере в вечные идеалы и клянусь всеми святыми, которые мне известны, не стать таким же, как ЭТОТ.
5. Вечерние развлечения
Взвод, становись! Равняйся! - Отставить, равняйсь! - Отставить, равняйсь! Голова поворачивается резко, чтоб соплей убить товарища! Равняйсь! Товарищ курсант, я вас не понял!
Товарищ курсант изо всех сил старается, чтобы его поняли, и сворачивает шею на девяносто градусов. Какое ухо должно быть выше, левое или правое?
"Товарищ курсант, я вас опять не понял!" - значит, правое. Кстати, в учебке есть четкое разделение: курсант - это тот, кто служит первые полгода, а рядовой - это уже дальше, хоз.рота, шоферы, кочегары. Горе курсанту, который представится рядовым.
"Смирно! Полторы минуты с укладкой обмундирования, взвод, отбой!" Грохот, топот, сдавленный мат в адрес пуговиц и соседей. "Время!" Как в детской игре "колдунчики", взвод замирает, только руки не раскинув.
Уложились? Увы. Все еще румяный толстяк из Беляева балансирует на одной ноге в спущенной до половины штанине. "Не успеваем," «сожалительно» констатирует руководитель занятия. "Будем тренироваться, форма одежды номер четыре, строиться в коридоре".
Значит, будет серия экспериментов от двух минут до одной. А потом еще прыжки в кровать и обратно. В узком проходе между двухъярусными койками у каждого из четверых есть уговоренное место, но нет-нет, да кто-нибудь да промахнется.
"Ноги на уголок ставь! Пишем письмо домой, под диктовку. Здравствуй, мамочка..." Розовые пятки выводят в воздухе несуществующие буквы. Это стандартная программа. Под настроение (хорошее или плохое) она разнообразится, например: "Пять секунд, взвод у стенки... Пять секунд, взвод в коридоре... Пять секунд, взвод у стенки..." Или: "Строиться в коридоре с матрацами!" С матрацами обычно по воскресеньям, между завтраком и программой "Служу Союзу". В каждой роте свои традиции.
У нас еще очень неплохо, из других рот доходят слухи про прогулки гусиным шагом в два часа ночи, сортирные отжимания и прочие прелести. Вполне возможно, что правда. Еще есть слух, что где-то сержанты материться бросили - вот это уж точно сплетня.
6 Боевая учеба
Боевая учеба. Вернее, маленький ее эпизод. Маленькая комнатушка, столы на два десятка человек. Сундукоподобный магнитофон, на стенах плакаты узкоспециального содержания.
«Младшой» за пультом давит клавишу. Из динамика раздается: "Ти-ти-таа-ти". Два десятка глоток монотонно, как мусульмане на молитве, тянут: "Фи-ли- моон-чик", а двадцать карандашей выводят в самодельных тетрадях каракуль, обозначающий букву "ф".
Одинокий голос: "Товарищ сержант, тетрадка кончилась". Младшой вскидывает пустые глаза: "А? А, да. Все, сидим, чертим тетради". Следующим движением он утыкается в рукав и утихает. (Сейчас бы сказал, утухает, но тогда это выражение еще не было выстрадано).
Идиллия черчения тетрадей длится минуты три, а потом заходит замок (сержант, замкомвзвода), мужик весьма примечательный. "Арик, иди сюда." Возвращается Арик к своим подчиненным минут через пять, несколько помятый и покрасневший, в движениях какая-то разлаженность. "Все, поем, пишем."
Арику доставалось немало, и единовременно, и в рассрочку: по нарядам он ходил чаще остальных, и зарядки он бегал, и за уборкой территории надзирая, мёрз. Впоследствии я узнал, что на сержанта в учебке Арик остался вместо другого парня, во всех отношениях более достойного, который был продан Ариком по какой-то мелочи замполиту, как оказалось, не впрок. Старые Арика активно не любили.
7. Немного мистики
Немного мистики. А вернее, сказка, написанная под влиянием размышлений и наблюдений на тему, что в армии с людьми происходит. Называется эта сказка "Младший брат". Итак...
Военный городок, двенадцать часов ночи. По метеному асфальту несется грузовик, лихо завывая на поворотах. В кузове стоят шесть баков с кухонными отходами и видит "воин" из кухонного наряда. На поворотах содержимое баков пытается выплеснуться наружу, и частично даже удачно. Последний вираж - машина, чуть не снеся ворота, влетает во двор поросятника, и на дощатом полу в кузове появляется ещё одна, последняя за сегодня, лужа. Из темноты дверей свинарника выходит наряд - мордатый парень по кличке "Фанас".
Столовец весело кричит: "Я твоим жрачку привез!"
На пару с Фанасом он снимает подряд все шесть баков, а потом перебазирует провиант.
Столовец, человек сугубо городской, озирается. Ему кажется, что он в зоопарке, правда, звери все одинаковые. Вдоль узкого коридора уходят в теплую влажную дымку решетчатые загоны, в которых толкаются и визжат здоровенные свиные туши и совсем маленькие поросята.
Фанас метко бъёт носком кирзача под дых слишком ретивого поросенка и орет: "Э, ВОИН, я не понял, команда, что ли, какая была?"
Столовец замечает: "А что это у тебя они такие небритые, а вон тот вообще не встал, когда старший вошел?"
Фанас подходит к заплывшему борову: "Э, солдат, отбился, что ли? Резкость придать?" Сапог занесен, но могучая туша с испуганным визгом поднимается: "Убежал на очко, три минуты тебе, проверю лично!"
Столовец восхищен: "А ведь действительно убежал, свиняра! И дорога верная!"
Вдвоем с Фанасом они опоражнивают баки.
Фанас смотрит на часы - контрольный срок. На горизонте показывается проштрафившаяся животина. Столовец ржет, но смех обрезает, когда свин встает на задние копытца, вытягивается в струнку и визглявым голосом докладывает: "Товарищ курсант, ваше приказание выполнено".
Фанас в виде поощрения тыкает свина в живот и отпускает на все четыре стороны. В столовую обратно приехало только пять баков. Один был забыт нарядовцем в свинарнике - видимо, из-за сильных положительных эмоций после представления.
8. Замполит
Он в чине всего лишь лейтенанта, но несмотря на это, известен всей части.
Часто можно услышать:
- Ты с какой роты?
- С четвертой...
- А, это там, где замполит дубовый!
Хочешь - гордись, хочешь - стыдись, но он у нас именно такой. Его фразы и отдельные слова передаются изустно, как анекдоты. "Вот и зима наступила, все сугробы в снегу", - это его. "Я же видал, кто это сделал, вы мне только фамилию скажите", - это тоже его.
У кого-то из наших в тетради для политзанятий была даже специальная страница, под эти перлы отведенная. Надо сказать, что политзанятия не такие уж и веселые, как можно было бы ожидать, потому что тут замполит не порет отсебятины, а исправно диктует избранные места из журнала "Коммунист Вооруженных Сил". Хотя и тут проскакивает что-нибудь типа «империалистов, тешащих себя эмоциями своей силы» или «укрепления экономической интрафарстуры».
Под конец занятия - контрольная работа. Сочинение на тему "За что я ненавижу американский империализм". Я сначала лекции записывал, потом понял, что в этой воде ловить нечего и перешел на письма. А вообще за всю службу у меня лишь один раз проверяли тетрадь по политике (вернее, установили факт наличия отсутствия).
Но не на занятиях пришла к замполиту слава, этим как раз никого не удивишь. Прославился наш лейтенант в нарядах - помощник дежурного по части, и с каждым нарядом становился все славнее. Караулы выли от его вводных, когда приходилось метаться по части то с огнетушителями, то с автоматами наперевес.
А однажды приключилась беда. На очередном "пожаре на посту" замполит приказал продемонстрировать действия по ликвидации загорания. Часовой - простая душа - просто взял огнетушитель, да и потушил всех, кто был рядом, кроме начальника караула. Огнетушитель поменяли, а парню ничего не сделали – он-то что, он все верно сделал!
Впрочем, не такой уж он и гадкий мужик был, замполитушка наш. И даже заботиться о нас пытался, правда, на свой манер. Типа лекции о вреде пьянства во время утренней почты. Благодарности объявлял - ах, если б я знал тогда им цену, вернее, отсутствие всякой ценности! А то ведь и вправду радовался, когда удостаивался, даже спорт такой был, кто их больше наберет, на щелбаны спорили.
Без него было скучнее, особенно на строевых смотрах, когда он так старательно поднимает ногу на пресловутые двадцать сантиметров (естественно, с перевыполнением), так усердно тянет носок, что карикатура просто замечательная.
9 Субботник
Утром всю роту выстроили и объявили субботник, даром, что на дворе стоит среда. Пришли четыре платформы кирпича, стоят на станции, кто-то их будет разгружать, а наше дело принимать и опоражнивать машины. Кирпич - это родное и знакомое, это стройотрядовские воспоминания, а стройотряд - дело святое. Посему я берусь за работу со стройотрядовским азартом, в норильских темпах.
Первые часы весело поем, кирпичи свистят в воздухе и плывут по цепочкам. Рабочий азарт. Но не у всех: я вижу, как один бочком камуфлируется за стенку, а вот и еще двое в открытую стоят и одобрительно глядят на окружающих. И ведь не сержанты, не старые - свой же брат душара. В строяке такое невозможно, а тут - пожалуйста. Я весь киплю негодованием, но ничего другого, кроме как укорять шлангов своим примером, придумать не могу.
Укорил, пораскинул мозгами и понял, что они, в общем-то, правы. Ради чего здесь дергаться, ради чего пОтом стахановским исходить? Чтоб следующая партия этого самого кирпича побыстрее пришла? Кому это надо?! Если кому-то из начальства, то пусть он и трепыхается, а наше дело холопское - сиди, кури, пока кнута нету. А на трудяг азартных, вроде меня, взгляд удивленный, и следующим этапом эти трудяги зачисляются в дураки, подлежащие обману и помыканию.
Впрочем, понимание это только-только начало приходить, и поэтому я в учебке попал-таки в разряд этих самых трудолюбивых дураков, со всеми вытекающими последствиями. Кто везет - на том и возят, мысль элементарная, но уяснить ее трудно, когда привык возить, и с удовольствием. Отвыкать предстоит все два года, а пока под вечер очередная благодарность от замполита и недоумение - а что же я делал не так, это ж чувствуется, когда без уважения смотрят! "Нужда учит калачи есть"
10. Торт
Утром всю роту выстроили и объявили субботник, даром, что на дворе стоит среда. Пришли четыре платформы кирпича, стоят на станции, кто-то их будет разгружать, а наше дело принимать и опоражнивать машины. Кирпич - это родное и знакомое, это стройотрядовские воспоминания, а стройотряд - дело святое. Посему я берусь за работу со стройотрядовским азартом, в норильских темпах.
Первые часы весело поем, кирпичи свистят в воздухе и плывут по цепочкам. Рабочий азарт. Но не у всех: я вижу, как один бочком камуфлируется за стенку, а вот и еще двое в открытую стоят и одобрительно глядят на окружающих. И ведь не сержанты, не старые - свой же брат душара. В строяке такое невозможно, а тут - пожалуйста. Я весь киплю негодованием, но ничего другого, кроме как укорять шлангов своим примером, придумать не могу.
Укорил, пораскинул мозгами и понял, что они, в общем-то, правы. Ради чего здесь дергаться, ради чего пОтом стахановским исходить? Чтоб следующая партия этого самого кирпича побыстрее пришла? Кому это надо?! Если кому-то из начальства, то пусть он и трепыхается, а наше дело холопское - сиди, кури, пока кнута нету. А на трудяг азартных, вроде меня, взгляд удивленный, и следующим этапом эти трудяги зачисляются в дураки, подлежащие обману и помыканию.
Впрочем, понимание это только-только начало приходить, и поэтому я в учебке попал-таки в разряд этих самых трудолюбивых дураков, со всеми вытекающими последствиями. Кто везет - на том и возят, мысль элементарная, но уяснить ее трудно, когда привык возить, и с удовольствием. Отвыкать предстоит все два года, а пока под вечер очередная благодарность от замполита и недоумение - а что же я делал не так, это ж чувствуется, когда без уважения смотрят! "Нужда учит калачи есть"
Мой друг из соседнего взвода сходил в увольнение (к нему мать приезжала). Притащил кучу покупной и привозной жратвы, и среди всего прочего торт с отодранной этикеткой. На ужин торт был пронесен в столовку и ликвидирован в столах десяти от меня. Ни на что особо не надеясь, я подождал друга в проходе, а он и вправду сунул мне в руку кусок того самого торта, я чуть не прослезился. Вот она, дружба настоящая!
Итак, на улице темно, мокрый снег, и вообще, гадко. Взводы строятся в четыре шеренги, я в третьей, а сзади еще двое. Короткое препирательство - пятый лишний переходит на левый фланг. "Направо!" Шеренги становятся колоннами. "Шагом... марш!" Рота трогается на манер гусеницы - голова вперед, хвост на месте. "Отставить!" Еще пару раз, и опять не так. Вместо казармы рота заворачивает на плац.
Кусок торта в руке медленно истекает сиропом. Господи, только бы сержант не видел! Наподобие циркача со стопкой тарелок в руках я в составе роты гуляю по плацу, выписывая частями тела в воздухе ломаные линии, но кусок торта плывет в воздухе мягко и плавно, да еще так, чтобы между ним и сержантом (хотя бы одним) был какой-нибудь барьер.
"Милый, ты что, устал? Ножка не поднимается, тебе помочь?" Пока внимание «младшого» привлекает Милый (это официальная кликуха), я наконец-то делаю первый укус. Сосед справа, добродушный башнеподобный литовец, завидует. Так же на ходу я поднимаю руку с тортом, он делает головой гусиное движение и отгрызает еще порцию, прихватив и мой измазанный кремом палец. Таким способ торт истребляется весь, не отходя от плаца, а к приходу в казарму и пальцы облизаны. Права пословица.
Продолжение: