Предыдущая часть:
Лена, всё ещё мелко дрожа, опустилась на колени перед диваном и принялась расстёгивать мокрые пуговицы на чужом драповом пальто. Пальцы совсем не слушались, соскальзывали, пуговицы никак не хотели вылезать из петель. Когда наконец тяжёлое, намокшее пальто упало на пол, обнажив тонкую синтетическую кофту, Вера Петровна, стоявшая рядом, вдруг замерла, словно наткнулась на невидимую преграду. Её взгляд остановился на огромном, неестественно выступающем животе гостьи.
– Срок большой, – констатировала она без тени эмоций, ровно и спокойно, как врач, диктующий историю болезни. – Недель тридцать восемь, никак не меньше, живот уже опустился, к родам готовится.
Девушка на диване вдруг судорожно, с хрипом, втянула воздух и распахнула глаза. Мутные, ничего не понимающие, полные дикого, животного страха. Она дёрнулась, попыталась вскочить, заметалась, но Вера Петровна мгновенно оказалась рядом и сильным, привычным движением прижала её плечи к подушке.
– Лежи смирно, я сказала! – прикрикнула она, но в голосе уже не было строгости, только профессиональная уверенность. – Ты где находишься, понимаешь хоть?
– Мне надо идти, – прохрипела девушка, и зубы её выбивали такую дробь, что слова практически невозможно было разобрать. – Отпустите меня, пожалуйста... они догонят, они же догонят...
– Кто догонит? Кто? – нахмурилась Лена, поднимаясь с колен и вглядываясь в бледное, искажённое страхом лицо.
– Неважно сейчас, – оборвала её Вера Петровна. – Никто тебя здесь не догонит, слышишь? Такая пурга разыгралась, что волки из леса нос бояться высунуть. Успокойся. Как зовут-то тебя?
– Настя, – выдохнула девушка и вдруг громко, пронзительно охнула, обеими руками вцепившись себе в живот. Лицо её исказила жуткая гримаса боли, дыхание перехватило, и она закусила губу, чтобы не закричать снова.
Вера Петровна мгновенно положила широкую ладонь ей на живот, замерла на несколько секунд, прислушиваясь к внутренним процессам, и с каждым мгновением её лицо становилось всё мрачнее. Она подняла глаза на Лену, и в этом коротком, тяжёлом взгляде читалось нечто такое, отчего у Лены похолодело внутри.
– Что? – одними губами спросила она, уже догадываясь, но боясь поверить своей догадке.
– Схватки, – коротко, как выстрел, бросила Вера Петровна. – Началось. Прямо сейчас.
Лена машинально отступила на шаг назад, пока спиной не упёрлась в холодный бок старого комода. В голове застучала паническая мысль.
– В больницу... срочно в больницу! – залепетала она, хватая ртом воздух. – Надо вызвать скорую, неотложку! Сейчас же!
Вера Петровна горько, безрадостно усмехнулась, покачала головой и, тяжело ступая, подошла к окну, за которым бесновалась белая мгла. Она прижалась лбом к ледяному стеклу, вглядываясь в непроглядную пелену.
– Какую скорую, Лена, ты о чём? – устало произнесла она, не оборачиваясь. – Андрей на своём трале пробиться не смог, а уж буханка фельдшерская и подавно в первом же кювете увязнет по самую крышу. Да и телефоны молчат, связи нет ни с кем, вышка, видать, накрылась от такой погоды.
Она помолчала, а потом медленно повернулась к невестке. Теперь они смотрели друг на друга не как враги, вечно выясняющие отношения, а как два солдата, оказавшиеся в глубоком тылу врага, в полном окружении, без подкрепления и связи.
– Мы с тобой одни, Лена. – Голос Веры Петровны звучал ровно и твёрдо. – Рожать она будет здесь. В этом доме.
– Я не умею, – прошептала Лена, чувствуя, как от ужаса немеют губы. – Я не знаю как... я крови боюсь до обморока, я ничего-ничего не знаю про это!
– А вот я знаю, – жёстко, с какой-то даже злой гордостью произнесла Вера Петровна. – Я тридцать лет на скорой отпахала. Роды в машине принимала, в поле, в лифте, на вокзале. Принимала и не такое. Приму и здесь. А ты будешь помогать мне. Поняла?
– Я не могу, Вера Петровна, я правда не могу... – Лена затрясла головой, пятясь к двери.
– Можешь! – рявкнула свекровь так, что, казалось, задребезжали стёкла в окнах. – Не сметь раскисать! Ты хочешь, чтобы они обе умерли у нас в гостиной? В Рождество? Две жизни – молодая девчонка и не родившийся ещё пацан! Ты этот грех на душу готова взять?
Настя на диване снова застонала, на этот раз протяжно, низко, с каким-то звериным надрывом. Её пальцы до побелевших костяшек сжимали край старого покрывала. И в тот же момент тёмная, мутная вода с противным хлюпаньем растеклась по обивке дивана, пропитывая ткань.
– Вот и отошли воды, – констатировала Вера Петровна, деловито закатывая рукава своей тёплой кофты. – Всё, Лена, игры кончились, сопли вытри. Бегом на кухню: тащи большую кастрюлю с водой, водку или спирт, если найдёшь, и все чистые тряпки, какие в шкафу увидишь! Быстро, я сказала!
Лена застыла на мгновение, глядя на этот разворачивающийся на её глазах кошмар – на этот чудовищных размеров живот, на искажённое мукой лицо девчонки, на лужицу околоплодных вод на полу. Всё её существо кричало: беги, спрячься, закройся в комнате и заткни уши. Но в тот момент, когда она уже почти готова была сорваться с места и броситься прочь, она случайно встретилась взглядом с глазами Насти. В них стоял такой дикий, первобытный ужас перед одиночеством и болью, что вся её собственная боль, все обиды и страхи вдруг отступили, стушевались перед этим отчаянным безмолвным криком о помощи.
Лена сглотнула горький ком, застрявший в горле, и коротко кивнула.
– Сейчас... – выдохнула она. – Я всё принесу, сейчас.
И она выбежала в коридор, чувствуя, как этот вечер, начавшийся с тоски, обиды и взаимной ненависти, на глазах превращается во что-то другое – пугающее, тяжёлое, но, возможно, и великое. Рождество приходило в их дом, только совсем не таким, каким они обе его ждали.
Дом содрогался от порывов ветра, который с яростным ожесточением бил в брёвна стен, словно пытался добраться до тех, кто укрылся внутри, и наказать их за дерзость. В маленькой гостиной, за несколько минут превратившейся в полевой лазарет, время словно остановилось, растянувшись в бесконечную череду минут, наполненных болью и потом. Настя металась на диване, комкая влажные простыни, сбивая их в тугие жгуты. Её лицо, мокрое от пота, осунулось и выглядело совсем по-детски несчастным.
– Не могу я больше, – скулила она, запрокидывая голову и вцепившись зубами в воротник кофты, чтобы сдержать крик. – Мамочка... больно-то как, не надо... не надо больше...
Вера Петровна работала молча и сосредоточенно. Куда-то исчезла привычная ворчливая свекровь, исчезла деревенская бабка в тёплом платке. В ней словно проснулся тот самый фельдшер с почти сорокалетним стажем, который видел всякое и не привык пасовать перед трудностями. Её движения были скупыми, но точными, жёсткими и наполненными глубоким, профессиональным смыслом.
– Лена! – рявкнула она через плечо, не оборачиваясь. – Ты чего застыла как вкопанная? Держи ей ноги, она же себя покалечит, стену головой прошибёт!
Лена стояла у стены, прижав ладони к пылающим щекам, и её всю трясло крупной дрожью. Запах... этот металлический, тошнотворный запах крови, йода и чего-то ещё первобытного, животного, ударил в ноздри, вызывая дурноту и головокружение. Перед глазами поплыли не бревенчатые стены деревенского дома, а стерильная белизна дорогой московской клиники. Холодное, скользкое кресло, равнодушный, усталый голос врача: «К сожалению, эмбрион снова не прижился. Давайте отдохнём полгода и попробуем ещё раз». Она столько раз представляла себе роды, свои собственные роды, как таинство, как чудо, как свет в конце тоннеля. А здесь – грязь, кровь, вырывающиеся из груди крики и чужой, совершенно чужой мир, пробивающий себе дорогу в эту жизнь.
– Я не могу... – прошептала Лена, медленно сползая спиной по стене. – Мне плохо... мне очень плохо, Вера Петровна...
Вера Петровна резко выпрямилась, бросив взгляд на невестку. В её глазах полыхнул нехороший, страшный огонь.
– Плохо тебе? – прошипела она, в два шага оказавшись рядом. – А ей, думаешь, хорошо? Ей, дурехе, всего семнадцать лет, не больше! У неё таз узкий, раскрытие идёт туго, ребёнок застревает! Если мы с тобой сейчас раскиснем и начнём в истерике биться, я буду доставать оттуда мёртвого, синего ребёнка! Ты этого добиваешься, да?
В ту же секунду лампочка под потолком жалобно мигнула раз, другой, третий и погасла с сухим, отчётливым щелчком. Весь дом погрузился в плотную, непроницаемую тьму. Сразу же, словно усилились, стали слышны завывания ветра в печной трубе и тяжёлое, с хрипами, дыхание Насти.
– Приехали, – констатировала Вера Петровна из темноты, и голос её прозвучал пугающе спокойно, даже буднично. – Провода оборвало, как пить дать. Лена, не замирай, фонарь тащи! Керосинка на кухне стоит, спички на печке, в баночке из-под кофе. Шевелись, мать твою! Живо!
Этот резкий, хлёсткий окрик выдернул Лену из состояния ступора. Инстинкт самосохранения, приказывающий замереть и не дышать, отключился. Включился другой, более древний инстинкт – спасать. Она на ощупь, больно сшибая бёдра об углы, вылетела в коридор, метнулась на кухню, дрожащими руками нашарила на печке жестяную банку со спичками. Чиркнула – раз, другой, третий. Огонёк высветил в темноте её собственное бледное, перекошенное от страха лицо, отразившееся в тёмном оконном стекле. Ты сильная, ты справишься, – приказала она себе. – Это просто работа. Сделай это ради неё.
Когда она вернулась в гостиную с зажжённой лампой в руке, комната преобразилась до неузнаваемости. Жёлтые, дрожащие языки пламени заставили плясать по стенам причудливые тени, превратив дом в таинственную, страшноватую пещеру. Лена поставила лампу на стул возле дивана и, повинуясь какому-то внутреннему порыву, села прямо в изголовье. Настя тут же вцепилась в её руку ледяными, скользкими от пота пальцами.
– Я умру? – спросила она, глядя на Лену огромными, расширенными от боли и страха зрачками. – Тётенька, миленькая, скажи, я умру сейчас, да? Мне так страшно...
– Нет, – твёрдо, сама удивляясь собственному голосу, ответила Лена. Она убрала мокрые, слипшиеся волосы с лица девушки, заправила их за уши. – Ты будешь жить. Слышишь? Ты молодая, сильная, всё будет хорошо. Смотри на меня, дыши со мной. Вдох... выдох... вместе, давай, как я.
И тут произошло нечто странное, необъяснимое. Лена вдруг почувствовала, как чужая боль перетекает в неё, наполняет её всю, но не разрушает, не ломает, а наоборот – даёт неведомую доселе силу, тяжелую, как гранит, и тёплую, как расплавленный металл. Она стала якорем для этой тонущей в страхе и боли девчонки.
– Тужься, Настя! – скомандовала Вера Петровна. – Давай, родная, сильнее, сильнее давай!
Настя закричала – громко, надрывно, уже не сдерживаясь. Лена склонилась к самому её уху.
– Давай, милая, ну же! – зашептала она яростно, словно сама вместе с ней рожала этого ребёнка. – Вытолкни его, ради него самого! Давай, ещё чуть-чуть, совсем немного осталось, я тебя прошу!
– Головка пошла! – выдохнула свекровь. – Лена, чистую пелёнку давай, быстро, не копайся!
Лена рванулась к стопке приготовленного белья. В спешке рукава её кофты задрались до самых локтей, обнажив руки. В неровном, пляшущем свете керосиновой лампы кожа на сгибах предстала перед Верой Петровной во всей своей неприглядной правде. Взгляд свекрови, натренированный годами работы на скорой выхватывать главное, на секунду прикипел к этому зрелищу.
Вены на локтевых сгибах Лены представляли собой жуткое зрелище – там буквально не осталось живого, нетронутого места. Свежие, багрово-синюшные гематомы от недавних капельниц грязными пятнами наслаивались на старые, уже пожелтевшие синяки, оставшиеся от десятков, а может, и сотен проколов. Такое Вера Петровна видела только у тех, кто годами живёт в процедурных кабинетах, у кого кровь берут чуть ли не каждый день.
В голове у неё мгновенно, с пугающей ясностью и чёткостью, сложился пазл, который мучил её все три года. Вот куда она мотается в город каждый месяц, выдумывая какие-то срочные отчёты и командировки. Вот почему возвращается оттуда бледная, с землистым оттенком лица, отёчная, с глазами побитой собаки. Вот почему даже в самую жаркую погоду ходит в блузках и водолазках с длинным рукавом, а я, старая дура, думала – брезгует нами, деревенскими, отгородиться от нас хочет. Она вспомнила, как не раз находила в мусорном ведре странные ампулы с непонятными названиями, а Лена каждый раз смущённо врала, что это витамины для кожи, для волос. Свекровь слишком хорошо знала, как выглядят вены женщин, проходящих тяжёлые курсы гормональной терапии и бесконечные, изматывающие циклы ЭКО – когда кровь приходится сдавать каждые два дня, когда часами лежишь под капельницами.
Вера Петровна медленно подняла глаза на невестку. В её взгляде, обычно строгом и колючем, сейчас читалась полная, абсолютная растерянность, смешанная с каким-то испугом. Крики Лены: «Не нужны мне ваши дети!», её вечная нервозность, её отчуждённость, желание спрятаться в своей комнате... Всё это было ложью. Великой, мучительной, трагической ложью гордой женщины, которая скорее позволит считать себя стервой и эгоисткой, чем вызовет к себе жалость своим бесплодием.
– Лена... – выдохнула Вера Петровна, но тут же осеклась, заставила себя замолчать. Сейчас было совершенно не время. – Идёт! – крикнула она громко, силой отбрасывая ненужные мысли и полностью возвращаясь к делу. – Плечики пошли, принимай, Лена, приготовься!
Последний, самый отчаянный рывок. Настя обмякла и без сил откинулась на подушки, закрыв глаза, а в руках у Веры Петровны оказался маленький, скользкий, синюшно-фиолетовый комочек. Наступила секунда тишины. Самая страшная, самая долгая секунда в мире, когда никто не знает, что будет дальше. И вдруг комнату разорвал громкий, требовательный, возмущённый детский плач.
– Пацан, – хрипло, с непривычной дрожью в голосе сказала свекровь. – Живой, слышишь, Лена? Горластый какой, сразу видно – боец!
Она ловко и быстро обтёрла младенца, перерезала пуповину и, заботливо завернув его в заранее приготовленное байковое одеяльце, протянула этот тёплый свёрток Лене.
– Держи! – сказала она устало, но твёрдо. – Греть его надо, к себе прижми. А мне с ней ещё заканчивать, послед не вышел, надо родовые пути осмотреть.
Лена дрожащими руками приняла сверток. Он был невероятно горячим, живым, пульсирующим собственным теплом. Она прижала его к груди, чувствуя, как сквозь ткань одеяла бьётся крошечное сердечко. Тук-тук-тук, быстро-быстро, как у птенца. Малыш на мгновение завозился, смешно чмокнул губами и затих, согревшись и успокоившись рядом с большим тёплым телом.
И тут Лена сломалась. Все слёзы, которые она так долго и мужественно сдерживала, хлынули наружу нескончаемым, горьким потоком. Она уткнулась лицом в свёрток, жадно вдыхая слабый, едва уловимый запах новой жизни – запах молока, крови и чего-то неуловимо родного. Она плакала беззвучно, сотрясаясь всем телом, о своих нерождённых детях, о своей многолетней невыносимой боли, о том чуде, которое сейчас держала в руках и которое, по жестокой иронии судьбы, принадлежало не ей.
Вера Петровна, закончив все необходимые процедуры с Настей, тяжело, с кряхтением выпрямилась и вытерла руки о чистое полотенце. Она опустилась на стоящий рядом стул, и усталость навалилась на неё всей своей многопудовой тяжестью. Она смотрела на Лену – на то, с какой святой, почти благоговейной осторожностью та баюкает чужого, случайного ребёнка, на её залитое слезами лицо, на безобразные синяки, уродующие сгибы рук. И стыд, жгучий, обжигающий, как крапива, стыд залил её сердце.
– Эгоистка, говорила я... – прошептала она одними губами. – Пустоцвет, сухая, душой и телом... А она, бедная, жилы из себя тянула, молча терпела, вены себе исколола. И всё для чего? Чтобы я не жалела, чтобы Андрея не расстраивать, чтобы ребёнка вымолить у Бога, которого я же у неё каждый день требовала.
Продолжение :