В этом году зима стояла по-настоящему суровой, со своим норовом. Уже третьи сутки снег валил не переставая. Он залеплял окна почти полностью, заметал заборы до самой земли и отгораживал деревню от остального мира непроницаемой белой пеленой. В кухне у Веры Петровны стояла жара и духота, воздух пропитался запахом поднимающегося дрожжевого теста, топленого молока и валерьянки – этот букет ароматов давно стал в доме таким же привычным, как монотонное тиканье старых настенных часов. Лена примостилась в углу на неудобном венском стуле, стараясь занимать как можно меньше места и не привлекать к себе внимания. Её палец бесцельно скользил по клеенчатой скатерти, обводя ярко-красные маки – лишь бы только не встречаться взглядом со свекровью.
Вера Петровна колдовала у плиты, но назвать это простой готовкой язык не поворачивался – это было самое настоящее священнодействие, правда, с виду напоминавшее ожесточенный бой. Кастрюли гремели с такой силой, будто вели артиллерийскую перестрелку, а нож выбивал по разделочной доске дробь, подобную пулеметной очереди.
– Огурцы достань! – не поворачивая головы, распорядилась свекровь. Голос у неё был низкий, грузный, такой, каким привыкли перекрывать вой сирены на скорой, где она проработала не один год.
– Сейчас, Вера Петровна, – отозвалась Лена и тут же вскочила, внутренне даже обрадовавшись, что можно хоть чем-то отвлечься от тягостного сидения.
Банка с солеными огурцами, скользкая от влажных ладоней, вырвалась из рук и глухо стукнула о столешницу.
– Осторожней! – тут же прилетело ей в спину. Словно камень упал в тишину, разбив вдребезги хрупкое перемирие. – Руки-то явно не оттуда растут. Городские, одно слово. Ни украсть, ни покараулить, как говорится.
Лена прикусила губу до крови, во рту появился металлический привкус. «Терпи, – приказала она себе мысленно, стараясь унять дрожь в руках. – Осталось всего два дня. Переживем это Рождество, Андрей вернется, и мы сразу уедем. Всего два дня».
Неожиданный телефонный звонок заставил Лену вздрогнуть, словно от удара током. Вера Петровна торопливо вытерла руки о передник и схватила трубку. Её обычно суровое, изрезанное глубокими морщинами лицо на мгновение смягчилось.
– Андрюша! Ну что, сынок, скоро будешь? А мы уж стол накрываем, пироги поспевают, – заговорила она совсем другим, почти ласковым тоном.
Лена замерла, наблюдая за свекровью. Она видела, как постепенно меняется выражение её лица – свет в глазах угасает, уголки губ тяжело опускаются, превращая женщину в старую, уставшую птицу с хищным профилем.
– Как это закрыт? – растерянно переспросила Вера Петровна, и голос её дрогнул. – Совсем?.. А, объездную, значит… – Она замолчала, слушая собеседника. В трубке что-то говорили, а в кухне повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь шипением мяса на сковороде. – Поняла, – наконец глухо произнесла она, и в этом коротком слове слышалась обреченность. – Ну, тогда ночуй в мотеле, не вздумай соваться в такую пургу. Храни тебя Господь.
Положив трубку, Вера Петровна медленно, словно нехотя, повернулась к Лене. Взгляд её был тяжелым, как свинцовая плита.
– Перевал закрыли, – выдохнула она, чеканя каждое слово. – МЧС не пускает. Не приедет он.
Слова свекрови обрушились на Лену, словно тяжелые камни. По спине пробежал неприятный холодок. Это была катастрофа. Андрей всегда служил для них буфером, тем самым громоотводом, который смягчал напряжение. Пока он находился рядом, между ними сохранялся хотя бы хрупкий, нестабильный мир. Но без него дом превращался в клетку, где заперты две разъяренные тигрицы, готовые вцепиться друг другу в глотку.
– Значит, вдвоем встречать будем, – процедила сквозь зубы Вера Петровна, возвращаясь к столу. Она открыла сервант и принялась доставать парадный сервиз. Фарфоровые тарелки звякнули, когда она ставила их одну за другой. Затем последовали приборы. Лена с недоумением наблюдала за этими приготовлениями.
– Вера Петровна, а зачем столько посуды? – не выдержала она, удивленно приподнимая брови. – Нас ведь только двое.
Вера Петровна застыла на месте, сжимая в руке льняную салфетку. Она медленно перевела взгляд на Лену и посмотрела на неё долгим, пронизывающим взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь землю или спрятаться под кровать.
– Вот это место моё, – указала она на стул во главе стола. – Это Андреево. Пусть его сейчас и нет с нами, но место отца и мужа пустовать не должно ни при каких обстоятельствах. Это твоё, – кивнула она на прибор рядом с собой. – А вот эти, – свекровь помолчала, глядя на пустующие места с двумя тарелками, – для тех, кого нет и уже никогда не будет.
– Кому? – тихо, почти шепотом спросила Лена, уже заранее зная, что сейчас последует удар.
– Внукам моим, – жестко, чеканя каждое слово, произнесла Вера Петровна. – Тем детям, которые в нормальных семьях к тридцати годам уже по лавкам бегают, а то и по двое. А у нас в доме тишина, как в склепе, ни звука детского.
Лена вжалась в стул, чувствуя, как сердце уходит в пятки. Опять понеслось.
– Мы планируем, – привычно, почти механически соврала она, ощущая, как жаркая волна стыда заливает шею и подбирается к щекам. – Просто сейчас карьера, ипотека, надо встать на ноги…
– Карьера! – фыркнула Вера Петровна, и в этом коротком звуке было столько яда и презрения, что, казалось, даже оконные стекла жалобно задрожали. – Эгоистка ты, Лена, пустоцвет, вот ты кто. Живешь только для себя, только бы тряпки да курорты в голове. Андрей пашет на тебя как вол, а от тебя ни котенка, ни ребенка. В твои-то годы я уже твоего Андрея на ноги поднимала, пока по сменам на скорой моталась, и ничего, выдюжила.
– Время было другое, – возразила Лена, и голос её предательски дрогнул.
– Время всегда одинаковое! – обрушилась Вера Петровна, со всей силы стукнув ладонью по столу так, что подпрыгнула посуда. – Женщина должна матерью быть, а ты… ты сухая, ты и душой высохла, и телом. Не будет у Андрея с тобой счастья, как нечего и надеяться. Уйдешь ты от него, вот увидишь, как пить дать уйдешь. Как только он заболеет или денег меньше станет, потому что ничего тебя с ним не держит. Пустая ты, Лена, пустая.
Эти жестокие слова угодили прямо в цель, в самую глубокую и темную рану, которую Лена тщательно прятала от всех на протяжении трех лет. Свекровь ничего не знала о многочисленных походах по клиникам, о бесконечных бесплодных попытках ЭКО, о гормональных уколах, от которых тело опухало и ныло, о ночных рыданиях в подушку, когда снова начинались эти проклятые дни, о страшном диагнозе, прозвучавшем как приговор. Шансов почти не осталось. Лена всегда молчала, не желая вызывать жалость, она была гордой, но сейчас её гордость рассыпалась в прах под безжалостными ударами чужой жестокости. Вся боль, копившаяся годами, вскипела в груди, превращаясь в слепую, разрушительную ярость. Ей необходимо было защититься, ударить в ответ, заставить свекровь замолчать, перестать сыпать соль на её незаживающую рану.
Лена резко вскочила, с такой силой отодвинув стул, что тот с тоскливым, ледяным скрежетом проехался по полу.
– Да не нужны мне ваши дети! – выкрикнула она, и собственный голос показался ей чужим, каким-то визгливым и противным. – Хватит меня пилить каждый день! Я вам не инкубатор, я жить хочу для себя, понимаете? Слышите? Ненавижу я эти сопли, пеленки и бессонные ночи! Мне это не нужно, не хочу! Я и без ваших внуков прекрасно счастлива!
В кухне воцарилась мертвая тишина. Казалось, даже настенные часы перестали тикать. Вера Петровна побледнела так, что стала похожа на мел. Она схватилась рукой за левую сторону груди и тяжело опустилась на табурет. Губы её едва шевелились, когда она прошептала одними губами:
– Вон…
– Что? – не расслышала Лена, но сердце её уже бешено колотилось.
– Вон отсюда! – вдруг заорала свекровь во весь голос, глаза её налились кровью, в них полыхало бешенство. – Чтобы духу твоего на моей кухне больше не было! Иди проветрись, дрянь такая, пока я тебя полотенцем не отходила, как следует!
Лена, задыхаясь от слез, которые душили её, и выброса адреналина, метнулась в коридор. Руки тряслись, она наскоро схватила куртку, кое-как натянула сапоги, даже не попадая ногой в замки, и вывалилась на заснеженное крыльцо.
Ветер тут же набросился на неё, швырнув в лицо пригоршню ледяной крупы, залепил глаза, перехватил дыхание. Метель выла за дверью, словно стая голодных волков. Лена прислонилась спиной к ледяной, обитой железом двери и медленно сползла вниз, прямо на занесенные снегом ступени. «Господи, что же я наделала?» – пронеслось в голове. Холод пробирался под одежду не сразу, а исподволь, как опытный вор, осторожно пробираясь слой за слоем, пока не добрался до самого сердца. Лена сидела на заснеженном крыльце, обхватив колени руками, пытаясь согреться. Зубы уже выбивали мелкую дробь, но возвращаться в этот теплый, пропахший пирогами ад она не собиралась. «Лучше уж замерзнуть здесь», – зло подумала она, размазывая по лицу злые слезы рукавом куртки.
Слова, которые она только что бросила свекрови, всё еще тяжелым грузом висели в морозном воздухе. «Не нужны мне ваши дети, я их ненавижу». Господи, какая же чудовищная, какая страшная ложь. Лена закрыла глаза, пытаясь унять дрожь. Если бы Вера Петровна только знала, как часто она видит во сне крошечные пальчики, как украдкой, когда никто не видит, замирает у витрин с детскими комбинезончиками. Эта ложь, которую она выкрикнула в лицо свекрови, должна была стать её щитом, защитой, а стала капканом, который захлопнулся. Теперь Вера Петровна считает её не просто эгоисткой – она считает её бездушным чудовищем.
«Зачем я здесь вообще? – билась в виске неотвязная мысль. – Какого черта я согласилась на это три года назад?» Память, словно старая кинопленка, услужливо отмотала время назад. Она вспомнила тот разговор до мельчайших подробностей.
– Поехали ко мне, – сказал он через полгода, когда умер его отец. – Мать одна в доме не справится с горем. Да и хозяйство большое, дом требует мужских рук. И воздух там, сам знаешь, какой. Он смотрел на неё тогда с такой надеждой, сжимая её ладонь в своих огромных ручищах. – Ленк, там тишина, покой. Врач же говорил, тебе нужен отдых, свежий воздух. Может, там и получится у нас…
«Получится». Это слово стало тем крючком, на который она попалась. Лена терпеть не могла деревню. Она обожала горячий латте по утрам, доставку еды на дом и шум больших проспектов. Но она любила Андрея, и она отчаянно, до боли в груди, хотела ребенка. Она убедила себя, что всё это временно: поживут годик-другой, помогут матери оправиться от потери, подкопят денег, продадут дом и заберут свекровь в город. Она нарисовала в воображении идиллическую картину: свежий воздух, парное молоко, спокойствие, которое исцелит её измученный организм и подарит наконец долгожданные две полоски.
Какой же дурой она была. Вместо покоя её ждала настоящая каторга, вместо доброй бабушки из сказки – Вера Петровна, которая с первого дня восприняла приезд городской невестки как вторжение врага на свою территорию. Свекровь ревновала сына к каждому её вздоху, критиковала каждый шаг и каждый божий день, капля за каплей, вливала яд в их отношения. А чистый воздух, вопреки всем надеждам, не помог. Три года тишины, три года пустых тестов на беременность, три года бесплодных попыток. И теперь этот дом стал для неё не убежищем, а тюрьмой строгого режима, где её судили за преступление, которого она не совершала – за собственное бесплодие.
Лена вытерла рукавом куртки замерзающие на щеках слезы. «Надо было уезжать еще год назад, – с горькой мстительностью подумала она, глядя на кружащийся в свете фонаря снег. – Бросить всё к чертовой матери. Но я же любила, я же дура, семью пыталась спасти». Ветер, словно в ответ на её мысли, с новой силой швырнул ей в лицо пригоршню колючей ледяной крупы, возвращая в суровую реальность. Метель превратила двор в бушующий котел, где всё смешалось в белом кипении. Фонарь на столбе раскачивался из стороны в сторону, отбрасывая на высокие сугробы длинные, пляшущие тени, которые жили своей причудливой жизнью.
Вдруг одна из теней отделилась от забора и двинулась. Лена зажмурилась, решив, что ей померещилось – в такой круговерти чего только не увидишь, можно и призрака вообразить. Но тень качнулась снова, сделала несколько неуверенных шагов и ухватилась за створку незапертой калитки. Это был человек – маленькая, сгорбленная фигурка в нелепом, совершенно не предназначенном для такой погоды драповом пальто. Она двигалась странно, рывками, словно продиралась сквозь невидимую преграду.
– Эй! – крикнула Лена, вскакивая на ноги, но её голос тут же утонул в завываниях ветра. – Кто там?
Фигура не ответила. Сделала еще пару шагов по глубокому снегу, подняла руку, словно пытаясь заслониться от ветра, и вдруг рухнула лицом в сугроб, как подкошенная.
Обида, злость, холод – всё это в одно мгновение вылетело у Лены из головы, вытесненное леденящим душу ужасом. Она кубарем скатилась с крыльца и, проваливаясь по щиколотку в рыхлый снег, бросилась к воротам.
– Девушка! Вы слышите меня? – закричала она, падая на колени рядом с распластанным телом и с трудом переворачивая его на спину.
Свет раскачивающегося фонаря выхватил из темноты бледное, почти синюшное лицо. Совсем еще молодая девчонка, тонкие, побелевшие губы, слипшиеся ресницы, на которых уже намерз иней. Шапки на ней не было, лишь тонкий платок сбился на шею.
– Господи, да ты же ледяная совсем! – прошептала Лена, лихорадочно стягивая с себя куртку и пытаясь укутать незнакомку. Она потянула девушку за плечи, пытаясь приподнять, и в этот момент её взгляд упал ниже. Пальто распахнулось при падении, и под ним оказалась тонкая синтетическая кофта, плотно обтягивающая большой, неестественно острый, выдающийся вперед живот.
Лена замерла, словно громом пораженная. Мир вокруг неё будто перевернулся. Беременная. Глубоко беременная женщина. Внутри всё оборвалось. Судьба, видно, решила добить её окончательно, подбросив на порог то, о чем она сама молилась все эти годы и чего была начисто лишена. Но думать об этом сейчас не было времени.
– Вставай! – заорала Лена, изо всех сил тряся девушку за плечи. – Не смей умирать, слышишь меня? Не смей!
Девушка не реагировала, безжизненно мотая головой. Лена, сама от себя не ожидая такой силы, подхватила её под мышки и потащила. Та оказалась тяжелой, невероятно тяжелой, словно мешок с мокрым песком. Рыча от натуги, поскальзываясь на обледенелых ступенях, Лена волокла её к крыльцу.
Дверь в дом распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. На пороге возник плотный силуэт Веры Петровны, подсвеченный сзади тусклым светом из коридора.
– Ты что задумала, с ума сошла? – набросилась она на Лену, ещё не видя, что происходит за её спиной. – Двери нараспашку, всё тепло выстудишь! В доме и так-то еле держится, а она...
Свекровь осеклась на полуслове, когда её взгляд упал вниз и разглядел Лену, раскрасневшуюся от нечеловеческого напряжения, и то безвольное тело, которое та волоком тащила по обледенелым ступеням.
– Помогите! – выдохнула Лена, и в этом коротком слове было столько отчаяния, что Вера Петровна среагировала мгновенно, без лишних расспросов.
Она метнулась вниз с такой прытью, какой от неё, грузной и уже немолодой женщины, никто не мог бы ожидать. Подхватила незнакомку под ноги, и в четыре руки, кряхтя и поскальзываясь, они втащили её в коридор. Лена ногой захлопнула дверь, отсекая завывания вьюги, которая так и осталась бесноваться за порогом. В доме воцарилась звенящая, почти оглушительная после уличного ада тишина.
– На диван её, быстро! – скомандовала Вера Петровна тоном, не терпящим возражений.
Вдвоём они кое-как дотащили девушку до гостиной и уложили на старый продавленный диван. Свекровь, не теряя ни секунды, прижала пальцы к тонкой шее незнакомки, нащупывая пульс, а другой рукой профессионально приподняла веко, вглядываясь в зрачок.
– Жива, – вынесла она вердикт, и голос её звучал сухо и деловито, как в былые годы на вызове. – Переохлаждение сильное, но сердце бьётся. Раздевай её, да быстро, пока не окоченела окончательно.
Продолжение :