«Я приведу его в Стамбул закованного в цепи! Буду возить по городу в клетке!» - алжирский адмирал Сеит-Али, прозванный «Грозой морей», потряс кулаком перед строем своих капитанов.
Те одобрительно загудели, ещё бы, победитель итальянского флота знает, что говорит. Сеит-Али прибыл на Чёрное море специально для того, чтобы разделаться с дерзким русским контр-адмиралом, которого турки прозвали «Ушак-пашой». Вот только «Ушак-паша» воевал не так, как все прочие адмиралы Европы, и это обстоятельство алжирская «Гроза морей» учесть не сумела.
Но прежде чем рассказать о том, как сложилась судьба хвастливого алжирца, давайте разберёмся: а как, собственно, полагалось воевать на море в восемнадцатом столетии? Ведь если не понять правила игры, то и нарушитель покажется обычным забиякой, а он был кое-чем посерьёзнее.
Морская война той эпохи шла своим чередом. Корабли выстраивались в длинную цепочку (кильватерную колонну, как говорили моряки), и авангард палил по авангарду, центр по центру, арьергард по арьергарду.
Никому не позволялось нарушить строй, создать перевес на каком-то одном участке или, упаси Господь, вывалиться из линии и атаковать по собственному разумению.
Эта «линейная тактика» господствовала на всех флотах мира, английском, французском, голландском, добрых полтора столетия. Адмиралы относились к ней с почтением (кое-кого и под трибунал отдавали за попытку действовать иначе). Выходило красиво, торжественно и до зевоты предсказуемо.
Два флота часами палили друг в друга на почтительной дистанции, потом расходились, латали дыры, считали потери, и всё повторялось. Решительных побед такие сражения почти не приносили. Зато порядок соблюдался.
И вот в эту систему, отлаженную, как часовой механизм, ворвался человек, который на часовые механизмы чихать хотел.
Это был Фёдор Фёдорович Ушаков, сын отставного сержанта из ярославской глубинки, мелкопоместный дворянин, которого в детстве к морю тянули разве что байки деревенского деда, когда-то заряжавшего пушки на петровских галерах.
В Морском корпусе юноша оказался четвёртым в выпуске, но дерзости и упрямства хватило бы на десятерых. Служил он на Балтике, оттуда перебрался к берегам Чёрного моря, где Потёмкин на скорую руку сколачивал флот, и когда в 1787 году грянула очередная русско-турецкая война, Ушаков уже ходил капитаном на шестидесятишестипушечном «Святом Павле». Корабль был ладный, с хорошей артиллерией, но тот, кто им командовал, стоил всех шестидесяти шести пушек.
А теперь давайте к делу.
Третьего июля 1788 года у скалистого островка Фидониси русская эскадра столкнулась с турецким флотом.
Ушаков вёл авангард: его «Святой Павел» и три фрегата. Навстречу шли двенадцать османских вымпелов, и орудий у турок было вдвое против русских. Любой ученик линейной тактики на месте Ушакова стоял бы в строю и принимал удар.
Он поступил ровно наоборот. Приказал фрегатам прибавить, обойти голову турецкой колонны с наветренной стороны и поставить передовые корабли «в два огня». А сам на «Святом Павле» вывалился из линии (да-да, из той самой священной линии!) и пошёл прямо на флагман капудан-паши Гассана.
Три часа боя, продольные залпы в упор, и флагман Гассана, получив тяжёлые повреждения, вышел из боя. Следом побежал весь турецкий флот.
Турецкие капитаны, привыкшие к размеренной линейной тактике, не скрывали возмущения, что русский адмирал воюет неправильно, не по общепринятым правилам. Ну а Ушаков и не собирался воевать по чужим правилам.
Вот и подумайте, читатель: авангард из четырёх кораблей обратил в бегство дюжину.
Секрет был прост, когда рухнул флагман, остальные турецкие капитаны растерялись, приказов больше нет, кто старший непонятно, каждый сам за себя. Ушаков это усвоил раз и навсегда. Бей по голове, а хвост сам отвалится. Принцип, который он возведёт в систему.
Минуло два года...
Двадцать восьмого августа 1790-го у песчаной косы Тендра разыгралось сражение, которое потом будут разбирать во всех морских академиях Европы (хотя признают это не сразу).
Хусейн-паша привёл к Тендре четырнадцать линейных кораблей - четырнадцать сотен стволов, это была грозная сила. Турки стояли на якоре, дожидаясь удобного часа, чтобы прикрыть свои операции на Дунае.
Ушаков явился с десятью кораблями (по-настоящему тяжёлых из них было от силы пять) и восемьюстами двадцатью шестью пушками. По классике нужно было сначала выстроить линию баталии, потом долго маневрировать ради выгодного ветра, потом осторожно подбираться на пушечный выстрел...
Ушаков ничего этого делать не стал. Он увидел турок и тремя колоннами, в походном строю, на полных парусах «спустился на неприятеля» (как напишут потом в реляции). Турки, увидев летящую на них русскую эскадру, в панике начали рубить якорные канаты. Ушаков сблизился на расстояние менее ста метров и ударил так, что палубы турецких кораблей превратились в щепу.
Через полтора часа такой работы османский флот не выдержал и кинулся к Босфору, но Ушаков не из тех, кто отпускает побитого зверя. Наутро он догнал тех, кто отстал.
Корабль адмирала Саид-бея оказался в окружении. Русские моряки подошли на тридцать саженей (а это, если угодно, чуть больше шестидесяти метров, почти борт к борту) и одним залпом сбили все мачты. Саид-бей спустил флаг.
Корабль уже горел, и русские матросы бросились спасать людей, вытащили офицеров, в последний момент сняли самого полуживого и обожжённого Саид-бея.
Минуту спустя турецкий корабль разнесло на куски: рванул пороховой погреб, а заодно и флотская казна, которую Хусейн-паша имел неосторожность хранить на борту (казну, надо сказать, было жальче всего, потому что деньги в Османской империи считать умели).
Потёмкин, узнав о победе, не поскупился на слова. В официальном приказе отчеканил:
«Знаменитая победа... служит к особливой чести и славе флота Черноморского».
А Екатерине отписал в своей обычной манере, размашисто и без церемоний:
«Наши, благодаря Бога, такого перца задали туркам, что любо. Спасибо Федору Федоровичу!.. Будьте милостивы контр-адмиралу Ушакову. Где сыскать такого охотника до драки: в одно лето уж третье сражение?»
Охотник до драки - точнее и не скажешь. Записки Потёмкина сохранили этот образ Ушакова, каким его видели современники: человек, который буквально рвался в бой, и чем больше у противника кораблей, тем азартнее себя чувствовал.
Ушаков объяснял свою тактику так: турецкий противник силён поодиночке, корабли у него добрые (строились-то по французским чертежам), но действует он нескладно. Стало быть, надо сближаться быстро, бить жёстко и целить в голову, в буквальном смысле, во флагманский корабль, потому что стоит выбить командира, и весь этот грозный флот рассыплется.
Ну а теперь Калиакрия...
Тридцать первое июля 1791 года, финал войны и последняя надежда султана Селима III. На помощь побитому Хусейну-паше султан выписал из Алжира своего лучшего головореза Сеит-Али.
Бывший корсар, прославившийся разгромом итальянской эскадры, он носил прозвище «Гроза морей» и вёл себя соответственно. У болгарского мыса Калиакрия два флота соединились: восемнадцать линейных кораблей, семнадцать фрегатов, орудий набиралось до полутора тысяч, да ещё береговые батареи на мысу.
Ушаков подошёл к Калиакрии с шестнадцатью кораблями и неполной тысячей пушек.
Вот тут Сеит-Али и произнёс свою знаменитую клятву перед строем матросов, дескать, приведёт «Ушак-пашу» в Стамбул в цепях и будет катать по городу в клетке.
Это, к слову, был психологический расчёт (а вовсе не пустое бахвальство): после нескольких поражений турецкие моряки начали побаиваться Ушакова, и громкие угрозы алжирца должны были вернуть им бодрость духа. Вернули ненадолго.
Когда разведчики доложили Ушакову о турецком флоте, тот принял решение атаковать прямо сейчас, в походном строю. И (внимание!) провести эскадру между берегом и турецкими кораблями, то есть под огнём береговых батарей. Может это было и безумие, но Ушаков так не считал.
Турецкие адмиралы, увидев русские паруса, поначалу не встревожились, русских было меньше. Но когда корабли Ушакова, не перестраиваясь, на полном ходу рванули между берегом и эскадрой, на турецких палубах началась суматоха.
Экипажи рубили якорные канаты, корабли сталкивались друг с другом, у одного рухнула бизань-мачта, у другого сорвало бушприт. Береговые батареи молчали, боялись попасть в своих, а Ушаков уже "отобрал у противника ветер".
Ушаков стоял на шканцах «Рождества Христова» - восьмидесятипушечного корабля, лучшего ходока во всей эскадре. Именно этот корабль он и направил прямо на алжирца.
«Рождество Христово» шло быстрее прочих, вырвалось из строя, и Сеит-Али увидел, как русский флагман нацеливается ему в борт. Алжирец попробовал увернуться, велел ставить все паруса, какие есть, но уйти не успел.
Продольный залп с «Рождества Христова» срубил фор-стеньгу на алжирском корабле. Обломок мачты рухнул на палубу и тяжело покалечил Сеит-Али. «Грозу морей» на руках утащили вниз, в каюту.
— Руби канаты! Уходим! - закричал кто-то из алжирских офицеров.
И тут случилось то, что Ушаков предвидел. Без командира алжирский авангард дрогнул, а следом побежали и турки Хусейна-паши, которые давно уже мечтали оказаться где-нибудь подальше от «Ушак-паши». К восьми вечера бой был окончен. Турецко-алжирский флот, теряя мачты и корабли, уходил к Босфору.
Можете себе представить, что творилось в Стамбуле, когда к берегу стали прибиваться искалеченные корабли? Корабль самого Сеит-Али, чудом доковылявший до столицы, начал тонуть прямо на рейде и в отчаянии палил из пушек, моля о помощи. Грохот стрельбы среди ночи поднял на ноги весь город, потому что обыватели решили, что грозный «Ушак-паша» уже в Босфоре. Началась паника.
«О великий! Твоего флота больше нет!» - с такими словами, если верить преданию, турецкие адмиралы явились к султану.
Рассказывают ещё, что русского посланника, с самого начала войны сидевшего под замком в Семибашенной крепости, немедленно выпустили на волю. Говорят, он не стал расспрашивать об условиях, только коротко спросил: «Кто?» Ему ответили одним словом: «Ушак-паша».
Через пять месяцев Россия и Турция подписали Ясский мирный договор. За Россией закрепилось всё Северное Причерноморье и Крым. Потёмкин, правда, до мира не дожил, но успел написать императрице:
«Страх оружия её императорского величества распространён по всему берегу до столицы Оттоманской».
Екатерина наградила Ушакова орденом Святого Александра Невского и написала ему собственноручно:
«Знаменитая победа… служит новым доказательством усердия к службе нашей, особливого мужества и искусства вашего».
А Федор Федорович, к слову, побывал в Стамбуле вскоре после заключения мира. Прибыл он туда на шканцах своего флагмана, при полном параде и под Андреевским флагом. Клетка, которую обещал Сеит-Али, так и не понадобилась. Алжирский адмирал к тому моменту был арестован, а Хусейн-паша предпочёл на время исчезнуть с глаз.
Я полагаю, что самая удивительная деталь этой истории вот какая. Сорок три сражения провёл Ушаков и ни разу не проиграл. Ни один корабль не был потоплен неприятелем, ни один матрос не попал в плен.
Сорок три боя и такой итог. Когда в 1799 году Ушаков штурмом взял Корфу (у французов, на сей раз), Суворов, воевавший в ту пору в Италии, прислал ему восторженное письмо:
«Ура русскому флоту! Зачем не был я при Корфу хотя бы мичманом!»
А когда, по преданию, некий австрийский генерал при Суворове обмолвился: «ваш фон Ушаков», старый фельдмаршал оборвал его на полуслове:
«Убери своё «фон»! Русского адмирала зовут Фёдор Фёдорович Ушаков и баста!»
А вот кого следует упомянуть напоследок, так это англичанина Горацио Нельсона. В 1798 году, через семь лет после Калиакрии, Нельсон при Абукире применил ровно тот же манёвр, прошёл между берегом и французским флотом.
В 1805 году при Трафальгаре он снова ломал линию, бил по флагманам, сближался на пистолетную дистанцию. Европа объявила его гением.
О том, что ярославский дворянин Ушаков всё это проделывал раньше, и притом без единого поражения, в Европе как-то позабыли.
Что ж, у нас на Руси говорят: первый блин комом, только вот у Ушакова и первый блин вышел без комочков.