Не родись красивой 119
Маргарита Петровна бросала редкие взгляды на Ольгу. Она видела, с каким теплом та держит и смотрит на мальчика. Не показным, а настоящим. Видимо, он действительно ей был дорог. И всё же сама Маргарита Петровна думала, что мальчонка этот, наверное, не жилец: больно уж он был мал и слаб, и на трёхмесячного совсем не тянул. В её опыте было много таких — тонких, синюшных. Она давно научилась не привязываться к этим крохам, иначе можно бо сойти с ума. Но взгляд Ольги всё равно зацепил её — как будто напомнил о том, что дети должны быть чьими-то, а не просто “поступившими”.
— А можно я завтра тоже приду? — спросила Ольга, подойдя к Маргарите Петровне.
Она говорила тихо, почти робко, но в этом “можно” звучала просьба о жизни — не для себя одной.
Маргарита Петровна пожала плечами:
— Да мне не жалко. Только надо Марию Михайловну спросить. Она завтра будет.
— Да, я обязательно спрошу, — быстро ответила Ольга и, помолчав секунду, снова спросила: — А у вас случайно работы никакой здесь нет?
Маргарита Петровна опять пожала плечами. На лице её промелькнуло что-то вроде усталой улыбки: вопрос был понятный, человеческий.
— Работа-то есть, да только… Все места заняты. Видите, я одна вот здесь с малышами. Хорошо, что девочки старшие приходят. Сейчас они на прачечной, стирать помогают, а потом придут сюда помогать. А так разве одной мне со всей этой командой справиться?
Она обвела взглядом всех детей.
— Ну ничего, — добавила она уже спокойнее. — Я не жалуюсь. Время-то тяжёлое, сами знаете.
— Да, — согласилась Ольга.
На душе стало грустно. Она понимала, что устроиться в детский дом, скорее всего, не получится. Значит, надо искать работу в другом месте. И тогда Петеньку она будет видеть очень редко. Ей сейчас казалось: стоит отойти — и он снова уйдёт из её рук, растворится в чужих стенах, в чужой судьбе.
Сил работать у Оли тоже не было. Но внутри уже крепло другое — решимость. Она не знала, чем будет жить завтра, где найдёт кусок хлеба, как выстоит. Но знала одно: раз уж Петя найден — терять его она не имеет права.
Петенька опять проснулся. Он заворочался, тихо скрипнул своим слабым голоском, был сырой. Она стала разворачивать пелёнки. И когда раскрыла их, перед глазами предстала тяжёлая картина: всё тельце ребёнка было покрыто не просто сыпью — коркой, воспалённой, местами мокнущей. Казалось, что сейчас стало даже хуже, чем было в тюрьме. Ольга застыла на миг. Сердце у неё сжалось, будто ей самой сделали больно.
— Маленький ты мой… — шептала Ольга, наклоняясь к нему, — как же ты такое терпишь?
Петенька не плакал. Он только кривил ротик, тихо подёргивал ножкой, будто жаловался. И от этого Ольге стало ещё страшнее: плач — это жизнь, а безмолвие — это когда сил уже нет.
Маргарита Петровна заметила растерянность и страх в глазах Ольги. Она подошла ближе, посмотрела привычным, опытным взглядом — и этот взгляд был тяжелее слов: она видела таких детей каждый день.
— Помазать бы чем… — сказала она, как будто разговаривала сама с собой. — Да мази вообще никакой нет. Всё спасение — тёплая вода. Если хочешь, можешь его намыть.
Ольга подняла на неё глаза, ей предложили не просто вымыть ребёнка, а дать ему хоть немного облегчения, хоть минуту нормальной жизни.
— Да, я хочу! — тут же откликнулась она с готовностью.
Эти слова вырвались так быстро, так горячо, что Маргарита Петровна даже чуть смягчилась лицом.
— Сейчас… подожди секунду.
Она направилась к двери и через минуту вернулась с девчонкой — худенькой, шустрой, с тонкими косичками и взрослым, настороженным взглядом.
— Вот это Юля, — сказала Маргарита Петровна. — Она тебе скажет, где взять тёплой воды и большой таз.
Юля взглянула на Ольгу быстрым, оценивающим взглядом — и на Петеньку тоже, будто ей не нужно было объяснять, что здесь происходит. Потом коротко кивнула, как старшая в доме, где дети давно научились помогать вместо того, чтобы просто быть детьми.
— Пойдёмте, — сказала она.
Ольга поспешила за девочкой.
Вскоре таз с водой водрузили на табуретку. Вода была тёплая, ласковая. Ольга наклонилась, и вдруг растерялась. Она совершенно не представляла, как можно одной намыть ребёнка. Она стояла, сжав пальцы, и на секунду почувствовала себя беспомощной.
Маргарита Петровна заметила это. Быстро подошла, и сказала без злости:
— Вот смотрю я на тебя… вроде Петеньку ты жалеешь, а управиться с ним совсем не можешь. Спрашиваешь про работу, а самой уделать одного ребёнка не под силу. Как же ты с такой оравой-то справишься?
Ольга покраснела. Ей стало стыдно — не оттого, что её упрекнули, а оттого, что упрёк был справедливым. Она попыталась оправдаться, заговорила торопливо:
— Просто… мне никогда не приходилось иметь дело с детьми …
Но Маргарита её уже не слушала. У неё не было времени на объяснения.
Она взяла Петю. Ловко держала его на одной руке, второй рукой аккуратно водила мягкой тряпкой по тельцу. Каждое движение было уверенным, спокойным, заботливым.
Потом поглядела на Ольгу и сказала:
— Давай, держи. Учись. Раз не умела — значит, надо учиться.
Она положила ребёнка Ольге на руку, показала, как поддерживать головку, как не дать ему соскользнуть, и сама ушла к младенцам, которые на разные голоса уже кричали в кровати.
Ольга осталась с Петенькой. Руки стали слушаться. Она ладошкой черпала тёплую воду, лила её на мальчика. Тот, видать, был рад такому купанию, довольно кряхтел, как старичок, которому стало легче.
— А теперь опять корми его, — сказала Маргарита, не подходя близко, но следя за всем боковым зрением. — Надо, чтобы он всё вот это молоко допил.
Ольга взяла бутылочку, поднесла к губам и снова стала брызгать тонкой струйкой в маленький ротик. Петенька потихоньку глотал, иногда морщился, отворачивался.
За окном сгущались сумерки.
Ольга перевела дыхание, осторожно уложила Петю и сказала, чувствуя, как усталость накрывает её волной:
— Мне идти надо.
Маргарита Петровна отозвалась просто, по-деловому:
— Раз надо — значит, иди.
Ольга уже двинулась к выходу, когда в комнату пришли старшие девочки. Они вошли стайкой, зная, что здесь нужны.
— А вот и мои помощницы, — улыбнулась Маргарита Петровна, и в этой улыбке впервые за день было что-то тёплое, почти материнское. — Ну что, девчонки, все пелёнки перестирали?
— Все! — отозвались они хором.
— Нельзя ли пачкать поменьше? — выкрикнула самая шустрая и все прыснули. Сразу повеяло жизнью и молодостью.
Маргарита Петровна тоже улыбнулась:
— Да уж и так стараемся… Давайте, переворачивайте. А там уж ещё раз перед сном.