Зима 1987 года выдалась в тайге особенно свирепой. Снег лег в октябре и больше не таял. Морозы крепчали каждую неделю, а к концу ноября столбик термометра уверенно держался на отметке минус 35. В таких условиях даже опытные охотники старались лишний раз не высовываться из поселка. А уж женщинам и вовсе не было дела в глухой тайге, за 100 километров от ближайшего жилья. Но три женщины все-таки пришли.
Пришли к избушке лесника Матвея Харитоновича поздним декабрьским вечером, когда солнце уже скрылось за вершинами кедров, а температура опустилась до минус сорока. Они шли пешком больше двадцати километров от заброшенного прииска, где когда-то мыли золото, а теперь стояли лишь покосившиеся бараки да ржавое оборудование. Матвей услышал их голоса еще издалека. Женские голоса в глухой тайге звучат особенно пронзительно, как будто сама природа предупреждает о чем-то необычном.
Матвей Харитонович работал егерем на этом участке уже 16 лет. Ему было 52 года. Жена умерла 7 лет назад от воспаления легких, детей у них не было. После смерти супруги он полностью ушел в таежную жизнь, приезжая в поселок Кедровый только раз в 3 месяца за продуктами и для отчета в лесхоз. Его избушка стояла на берегу небольшой речки Талая, которая летом была полна рыбы, а зимой превращалась в ледяную ленту под двухметровым слоем снега. Избушка была добротная, срубленная из лиственницы еще в 60-х годах старым лесником, у которого Матвей перенял должность. Внутри одна большая комната с русской печью, нары вдоль стены, стол, две лавки, керосиновая лампа и радиоприемник, который работал от батареек. Никакого электричества, конечно. Ближайшая линия электропередач заканчивалась в 120 километрах отсюда.
Зато баня была отличная, настоящая черная баня, какие строили в старину. Топилось по-черному, дым шел прямо в парилку, оседал копотью на стенах, а когда дров прогорало достаточно, помещение проветривали и шли париться. Жар держался несколько часов, камни раскалялись докрасна. Такую баню Матвей топил каждую субботу. Это был его святой ритуал. В тот вечер была как раз суббота, 7 декабря. Матвей затопил баню еще в 4 часа дня, когда солнце только начало садиться. К 7 вечера баня была готова. Он уже успел выгрести угли, проветрить помещение и собирался идти париться, когда услышал голоса. Сначала подумал, что померещилось. В такой мороз и темноту кто пойдет по тайге?
Но голоса повторились, стали громче, и Матвей понял, что к избушке действительно кто-то идет. Он вышел на крыльцо с керосиновой лампой в руке. Через минуту из темноты появились три фигуры в темных платках и длинных пальто. Женщины. Все трое были немолодые, лет по 45–50. Лица обветренные, губы потрескавшиеся от мороза. Одна из них, самая высокая, шла впереди. Она первой заговорила.
— Здравствуй, Матвей Харитоныч. Мы из прииска. Помнишь нас?
Матвей прищурился, поднес лампу ближе. Действительно, припомнил. Это были жены бывших работников прииска. Прииск закрыли пять лет назад, когда выработка золота упала до нуля. Большинство людей разъехалось по разным местам. Но эти трое остались. Жили в полуразвалившихся бараках, держали огороды, кое-как выживали на пенсии и на том, что собирали в лесу — грибы, ягоды, кедровые орехи. Он видел их года три назад, когда заезжал на прииск проверить, не браконьерничает ли кто. Тогда они угостили его чаем с сосновыми шишками.
— Помню. Анна, Дарья и... Прасковья?
— Правильно, — кивнула высокая женщина. — Это была Анна. Мы пришли попросить баньку. Наша сломалась еще месяц назад. Печь развалилась, чинить некому. А тут уж совсем невмоготу стало. Мылись в тазиках, но зимой это не то. Знаем, что у тебя баня хорошая. Разреши попариться, а?
Матвей молчал несколько секунд. Отказать было бы жестоко. Женщины явно измучены дорогой, лица красные от мороза. Одна из них, Прасковья, явно прихрамывала. Но пустить трех чужих баб в свою избушку на ночь — тоже дело непростое. Одинокий мужик, три вдовы, глухая тайга. Люди потом таких слухов наплетут, что не разберешься. Впрочем, кому их рассказывать? До поселка сто километров. Никто здесь не бывает месяцами.
— Заходите, — сказал Матвей. — Баня как раз готова. Только предупреждаю сразу. Спать будете здесь в избе на полу. Я вам постелю. Утром уйдете. Договорились?
— Договорились, — быстро согласилась Анна. — Спасибо тебе, Матвеюшка. Мы не зря к тебе шли. Знали, что не откажешь.
Женщины зашли в избушку, сбросили заледеневшие пальто, размотали платки. При свете керосиновой лампы Матвей разглядел их получше. Анна была крупной женщиной с широким лицом и темными глазами. Волосы седые, собраны в тугой узел на затылке. Дарья — худая, жилистая, с острым подбородком и быстрыми движениями, похожа на птицу. Прасковья — самая младшая из троих, но выглядела старше всех, лицо осунувшееся, глаза усталые, в углах губ глубокие морщины.
Все трое были вдовами. Анна похоронила мужа десять лет назад. Тот упал в шахту на прииске, разбился насмерть. Дарья осталась одна восемь лет назад. Муж спился, помер от цирроза печени. Прасковья потеряла супруга всего три года назад. Тот ушел на охоту и не вернулся. Нашли его весной, когда снег растаял. Медведь задрал.
— Баня вон там, — показал Матвей рукой в сторону небольшого сруба в тридцати метрах от избы. — Топлено, проветрено. Идите, пока жар не остыл. Я тут чай вскипячу, когда выйдете. Попьете.
Женщины переглянулись, кивнули и направились к бане. Матвей проводил их взглядом, покачал головой и принялся ставить на печь чугунок с водой для чая. Странная история, думал он. Двадцать километров по морозу ради бани. Хотя, с другой стороны, когда человек месяц не мылся нормально, он и не на такое готов. Вспомнил, как сам однажды три месяца в тайге провел без бани. Потом в поселке чуть не задохнулся от собственного запаха, когда в теплом помещении оказался. Да, понять их можно.
Прошло около часа. Матвей уже начал дремать на нарах, когда дверь скрипнула, и в избушку вошли женщины. Они были распаренные, красные, волосы мокрые, глаза блестящие. От них пахло березовым веником и хвоей. Все трое выглядели совершенно иначе, чем час назад. Будто помолодели лет на десять, разгладились, посвежели.
— Вот это баня! — воскликнула Дарья. — Давно так не парились. Спасибо тебе, Матвей, низкий поклон.
— Ну и жару ты нагнал! — улыбнулась Анна. — Мы думали, не выдержим, но ничего, перетерпели. Хорошо как.
Прасковья молчала, но на лице у нее была редкая для нее улыбка. Она присела на лавку, вздохнула глубоко. Матвей разлил чай по кружкам, достал из мешка сухарей, кусок сала, луковицу. Немудреная трапеза, но после бани и долгой дороги то, что надо. Женщины ели молча, сосредоточенно, запивая крепким чаем. Потом Анна откинулась на спинку лавки, посмотрела на Матвея.
— Ты, Матвеюшка, наверное, удивляешься, зачем мы правда пришли?
Матвей пожал плечами.
— Ну, вроде как объяснили, баня сломалась.
— Баня-то сломалась, это правда, — кивнула Анна. — Но не только за этим мы шли. Знаешь, Матвей, мы тут подумали... Живешь ты один, как волк в логове. Мы тоже одни. Поселок наш вымирает. Молодежь вся разъехалась, остались одни старики. Зачем нам там сидеть, когда можно сюда перебраться? К тебе. Вместе жить. Ты мужик хозяйственный, мы бабы работящие. Вчетвером и легче, и веселее. Как думаешь?
Матвей чуть не подавился чаем. Он поставил кружку на стол, уставился на них.
— Вы того, с ума сошли?
— Почему с ума? — вмешалась Дарья. — Все по уму. Смотри сам. Тебе тут нужна помощь по хозяйству. Печь топить, готовить, белье стирать, огород весной сажать. Одному тяжко. А нам в прииске делать нечего. Пенсия копеечная, жизнь никакая. А тут... тайга, свобода, дичь, рыба. Заживем, как в раю.
— Какой рай? — Матвей встал, прошелся по избе. — Вы понимаете, что говорите? Это же... это же неправильно. Я один мужик, вы три бабы. Люди что подумают?
— А какие люди? — спокойно спросила Анна. — Кто сюда приходит? Раз в год, может, охотник какой забредет. Да и какое нам дело до людей? Мы все взрослые, вдовы, никому ничего не должны, живем как хотим.
Матвей сел обратно на лавку, потер лицо руками. В голове мелькали разные мысли. С одной стороны, женщины правы, помощь по хозяйству была бы очень кстати. Он уже не молодой, тяжело одному все тянуть. С другой стороны, это же абсурд. Три чужие бабы в его избушке. Как это вообще будет выглядеть?
— Подождите, — сказал он. — Давайте по порядку. Где вы будете спать? Здесь одна комната. Я на нарах. Вы где?
— А мы на полу, — пожала плечами Дарья. — Постелим-то шкуры. Ничего страшного. Летом пристроим еще одну комнату. Дело нехитрое.
— А как мы будем, ну, в смысле, делиться? — Матвей покраснел. — Я не про то, что вы подумали. Про работу. Кто что будет делать?
— Все поровну, — ответила Анна. — Ты охотишься, дрова рубишь, дом чинишь. Мы готовим, стираем, огород, заготовки на зиму. Как в нормальной семье. Только семья у нас необычная.
— А если я скажу нет? — тихо спросил Матвей.
Женщины переглянулись. Прасковья впервые заговорила. Голос у нее был низкий, хриплый.
— Скажешь нет, уйдем утром и не вернемся. Только подумай, Матвей, сколько тебе осталось? Лет двадцать, если повезет. Что будет, когда состаришься? Кто тебя в старости обихаживать будет? Один помрешь в этой избушке, и никто не узнает. Волки обглодают кости. А с нами все равно не один. Всегда кто-то рядом. Всегда помощь. Всегда живые люди вокруг.
Матвей молчал. Прасковья попала в самую точку. Он и сам об этом думал последние годы. Смерть в одиночестве — страшная штука. Особенно в тайге, где до ближайшего человека сто километров. Однажды он сломал ногу, пришлось неделю ползать по избе, пока не зажило. Хорошо, что перелом был несложный. А если бы серьезнее, кто бы помог? Никто.
— Ладно, — выдохнул он. — Давайте попробуем. Но с условием. Живем по-людски, по-хозяйски. Никаких, понимаете, никаких там странностей. Я буду спать на нарах, вы на полу, каждый на своем месте. И работаем все, никто не лентяйничает. Договорились?
— Договорились, — хором ответили женщины.
Так и началась эта необычная жизнь вчетвером. Утром Матвей ожидал, что женщины соберутся и уйдут обратно на прииск. Но они и не думали уходить. Наоборот, к рассвету уже встали, растопили печь, сварили кашу, накормили его завтраком. Потом Анна объявила, что они останутся, и нужно обсудить, как обустраивать быт. Матвей слабо сопротивлялся, но в глубине души почувствовал облегчение. Ему действительно было одиноко все эти годы.
Первые дни прошли в обустройстве. Женщины принесли из прииска свои вещи, немного одежды, посуду, постельное белье, кое-какие инструменты. Прасковья оказалась умелой портнихой. Она сразу взялась чинить дыры в одежде Матвея, штопать носки, подшивать рукава. Дарья отлично готовила. Из самых простых продуктов умела делать вкусные блюда, каких Матвей и не пробовал. Анна была главной. Она распределяла обязанности, следила за порядком, организовывала работу. У нее был жесткий характер. Она не терпела лени и неряшливости.
Через неделю жизнь вошла в колею. Матвей вставал в 6 утра, шел проверять капканы и петли на зайцев, возвращался к обеду с добычей. Женщины к этому времени уже управлялись с домашними делами. Печь топили, воду носили из проруби на речке, обед готовили, избу мыли. После обеда Матвей колол дрова, чинил что-то по хозяйству, а женщины занимались шитьем, вязанием, заготовками. Вечером все садились за стол, ужинали, разговаривали. Потом слушали радио, из Москвы передавали новости, музыку, радиопостановки. Спать ложились рано, в девять вечера. Матвей на нарах, женщины на полу, на тулупах и оленьих шкурах.
Но постепенно начали проявляться странности. Первое, что заметил Матвей, женщины не ссорились между собой. Вообще. Никогда. Это было удивительно, потому что обычно, когда несколько баб живут вместе, без скандалов не обходятся. А тут полная гармония. Они словно читали мысли друг друга, все делали слаженно, без лишних слов. Вторая странность — они почти не выходили из избы днем, только рано утром до рассвета и поздно вечером после заката. Днем сидели внутри, занимались домашними делами. Матвей сначала подумал, что они просто боятся мороза. Но потом заметил, что даже в относительно теплые дни, когда температура поднималась до минус пятнадцати, они все равно не высовывались на улицу в светлое время суток.
— Почему вы днем не гуляете? — спросил он однажды за ужином. — Воздух свежий, солнце, красота. Сидите в заперти, как в тюрьме.
Анна медленно подняла глаза от тарелки.
— Не любим мы днем на улицу. Глаза болят от яркого света. Снег блестит. Больно смотреть. А так хорошо. В избе тепло, уютно. Зачем нам туда?
Объяснение было разумное, но Матвей все равно чувствовал, что что-то не так. Еще одна деталь. Женщины никогда не ели мясо. Когда Матвей приносил зайца или куропатку, они разделывали дичь, готовили ее, кормили его. Но сами не притрагивались к мясным блюдам. Ели только кашу, хлеб, картошку, грибы. На вопрос Матвея отвечали, что у них такой обет — не есть мясо после смерти мужей. Типа дали себе слово. Матвей пожал плечами и не стал настаивать. Каждому свое.
Время шло. Декабрь сменился январем. Морозы крепчали, доходили до минус пятидесяти. В такую погоду даже Матвей старался не ходить далеко от избы. Проверял только ближние капканы. Однажды ночью он проснулся от странного звука. Сначала не мог понять, что это. Потом различил. Пение. Женщины пели. Тихо, в унисон. Какую-то старинную песню на непонятном языке. Мелодия была тягучая, печальная, от нее становилось не по себе. Матвей приподнялся на нарах, прислушался. Женщины сидели на полу полукругом, покачивались в такт мелодии. Лица их были обращены к печи. Они пели минут десять, потом замолчали, легли спать. Матвей так и не уснул до утра.
— Что это за песню вы ночью пели? — спросил он на следующий день.
— Какую песню? — удивилась Дарья. — Мы не пели.
— Как не пели? Я сам слышал.
— Тебе приснилось, Матвеюшка? — покачала головой Анна. — Мы всю ночь спали, как убитые.
Матвей не стал спорить, но знал точно — не приснилось. Он слышал. И не только слышал, но и видел, как они сидели и пели. Решил больше не поднимать эту тему. Может, правда чего-то не то померещилось в полусне. Прошло еще две недели. В избе установилась своя жизнь, свой порядок. Матвей привык к присутствию женщин, даже стал получать от этого удовольствие. Приятно возвращаться с охоты и знать, что тебя ждут, что дом теплый, еда готова. Кто-то спросит, как дела. Одиночество медленно отступало. Но странности продолжались.
Матвей заметил, что женщины не стареют. То есть выглядят так же, как в первый день, когда пришли. Не появилось ни новых морщин, ни седых волос. Наоборот, казалось, они даже помолодели. Кожа стала более упругой, глаза ясными, движения энергичными. Особенно это было заметно у Прасковьи. Она будто ожила, расцвела. Исчезла хромота, лицо разгладилось, в уголках рта появились ямочки, которых раньше не было.
— Прасковья, ты что, помолодела? — пошутил однажды Матвей.
— Может, и помолодела, — улыбнулась она. — Тут жизнь хорошая, отдыхаешь душой. Вот и преобразилась.
И еще одна деталь – зеркало. В избе было одно маленькое зеркало, висело на стене. Матвей иногда смотрелся в него, когда брился. Но женщины никогда не подходили к зеркалу. Ни разу. Даже когда причесывались, делали это на ощупь, не глядя в отражение. Матвей подумал, что, может, из-за суеверия какого-то. Бабы часто в приметы верят.
Как-то вечером, в конце января, Матвей сидел за столом и чинил ремень для ружья. Женщины, как обычно, занимались своими делами. Дарья вязала носки, Анна шила рубашку, Прасковья перебирала крупу. Вдруг Матвей почувствовал, что за ним кто-то наблюдает. Поднял голову, все трое женщин смотрели на него, не отрываясь, в упор. Глаза у них были странные, темные, глубокие, как колодцы.
— Что-то случилось? — спросил Матвей.
— Матвеюшка, — медленно произнесла Анна. — Мы тут подумали... Может, пора тебе жениться?
Матвей опешил.
— Как жениться? На ком?
— Ну, на одной из нас, — пояснила Дарья. — Мы все вдовы, ты вдовец. Почему бы не создать нормальную семью? Выбирай любую, остальные не обидятся.
Матвей покраснел, замотал головой.
— Вы что, с ума сошли? Я уже старый, мне пятьдесят два. Зачем мне жениться?
— Возраст тут ни при чем, — вмешалась Прасковья. — Ты еще крепкий мужик, здоровый. А мы, бабы работящие, хорошая жена тебе не помешает.
— Нет, нет и нет, — твердо сказал Матвей. — Мы договорились жить по-людски, без этих глупостей. Так и будем жить. Я один, вы вместе. Всем хорошо.
Женщины переглянулись, вздохнули и больше не настаивали. Но после этого разговора Матвей стал замечать, что они ведут себя иначе. Стали более внимательными к нему, ласковыми. Анна каждое утро подавала ему завтрак с особым чаянием, выкладывала кашу горкой, добавляла масло, улыбалась. Дарья начала петь, когда готовила обед. Голос у нее был приятный, мелодичный. Прасковья часто подсаживалась рядом с ним по вечерам, спрашивала про охоту, про лес. Слушала внимательно, глядя в глаза. Матвей чувствовал себя неловко, но не знал, как это прекратить.
В начале февраля произошло событие, которое все изменило. Матвей ушел на дальние капканы в пятнадцати километрах от избы. Планировал вернуться к вечеру. Но поднялась пурга. Видимость упала до нуля, и он заблудился. Блуждал несколько часов, пока не нашел старую охотничью избушку, где решил переночевать. Пурга бушевала всю ночь и весь следующий день. Только на вторые сутки стихло, и Матвей смог вернуться домой.
Когда подошел к своей избе, было уже темно, но в окнах горел свет керосиновых ламп. Он толкнул дверь и остолбенел. В избе никого не было. Точнее, женщин не было. Зато на полу у печи лежали три оленьих шкуры. Просто лежали, аккуратно разложенные. Матвей огляделся. Все остальное было на месте. Посуда, одежда женщин, инструменты. Только самих женщин нет. Он вышел на улицу, огляделся. Следов нет, кроме его собственных. Куда они могли деться? Вернулся в избу, присел на лавку. Сидел минут десять, пытаясь сообразить, что происходит. И вдруг шкуры пошевелились. Матвей вскочил, схватил топор, который стоял у печи.
Шкуры медленно поднялись, свернулись, начали менять форму. Через несколько секунд на их месте стояли три женщины. Анна, Дарья, Прасковья. Совершенно голые, но быстро накинули на себя платья, которые лежали тут же. Матвей стоял с топором в руках, не в силах вымолвить ни слова.
— Не бойся, — спокойно сказала Анна. — Это мы. Просто ты раньше времени вернулся. Мы не ожидали.
— Что? Что это было? – прохрипел Матвей. — Вы? Вы кто?
— Мы оленихи, – просто ответила Дарья. — Оборотни. Днем живем в человеческом облике, ночью в звериных. Так уж вышло.
Матвей опустился на лавку, положил топор рядом. Голова шла кругом.
— Как? Как это возможно?
— Долгая история, — вздохнула Анна. — Когда-то давно, еще до войны, мы жили в другом месте. Все трое были обычными бабами, замужними, с детьми. Но однажды в нашу деревню пришел старик-шаман. Он сказал, что мы проклятые, потому что наши мужья убили священного оленя. Тот олень был хранителем тайги, и за его смерть мы должны были заплатить. Шаман превратил нас в оленух. С тех пор мы живем двойной жизнью. Днем люди, ночью звери. И так будет до конца наших дней.
— Но... но почему вы пришли ко мне? — спросил Матвей. — Зачем?
— Потому что устали, — тихо сказала Прасковья. — Устали жить в одиночестве, в звериной шкуре. Хотели хоть немного пожить по-человечески. Ты нам дал такую возможность. Мы благодарны тебе.
Матвей молчал. Все это звучало безумно, как сказка. Но он только что видел, как шкуры превратились в женщин. Значит, это правда. Оборотни, оленихи в его избе.
— И что теперь? — спросил он. — Что мне делать?
— Ничего, — ответила Анна. — Живи, как жил. Мы никому не причиним вреда. Просто позволь нам быть рядом. Пожалуйста.
Матвей потер лицо руками. Все это было слишком невероятно. Но с другой стороны, а какая разница, кто они? Люди, оборотни, олени? Они хорошие соседки, трудолюбивые, добрые. С ними не страшно, не одиноко. Зачем их гнать?
— Ладно, — выдохнул он. — Оставайтесь, но больше никаких секретов. Если еще что-то такое есть, говорите сразу.
— Больше нет, — заверила Анна. — Только это.