Я никогда не думала, что скажу свекрови эти слова.
Никогда не представляла себя той женщиной, которая складывает чужие сумки и вызывает такси. Я всегда считала себя терпеливой, гибкой, умеющей находить компромисс. Коллеги называли меня дипломатом. Муж говорил, что я умею слышать людей.
Но в тот день, когда я вернулась с кухни и увидела, что восьмилетний племянник свекрови сидит за моим рабочим столом и листает файлы на моём ноутбуке — просто так, из любопытства, — что-то во мне переключилось. Тихо. Окончательно. Без возврата.
Меня зовут Марина. Мне тридцать четыре года. Я UX-дизайнер, работаю удалённо с крупными IT-компаниями. Живу в Екатеринбурге, в двухкомнатной квартире в центре — той самой, которую оставила мне тётя Галя, единственный человек в этом мире, который любил меня просто так, без условий и без счёта.
Эта квартира — моя крепость. Мой воздух. Здесь мои стеллажи с книгами, здесь моя рабочая зона с двумя мониторами, здесь тишина, которую я холю и лелею, потому что именно в ней я зарабатываю деньги и остаюсь собой.
Мой муж Игорь работает вахтовым методом на Севере. Два месяца там — один месяц дома. Мы прожили вместе восемь лет, и этот ритм давно стал нормой. Когда он уезжает, я скучаю первую неделю, а потом погружаюсь в работу и честно говоря — расцветаю. Никаких переговоров за завтраком, никаких футбольных матчей по вечерам, никакого «а что у нас на ужин». Только я, дедлайны и тишина.
Я думала, что так будет и на этот раз.
Я ошиблась.
Игорь уезжал в воскресенье. Мы позавтракали, он собрал чемодан, и уже в дверях, совершенно невзначай, как будто речь шла о погоде, сказал:
— Мама собирается заехать. Поживёт немного, пока меня нет. Ей одной скучно, да и тебе веселее будет.
Я опешила.
— Подожди. Это когда мы это решили?
— Ну, я говорил. Ты, наверное, не запомнила.
— Игорь, ты не говорил. Я бы запомнила.
Он пожал плечами с видом человека, которому некогда спорить — такси уже гудит внизу.
— Ну Марин, ну она же не чужая. Неделю-другую, не больше. Ты же нормально к ней относишься.
— Нормально относиться и жить вместе — это разные вещи.
Но он уже шагнул на площадку. Чмокнул меня в висок.
— Она приедет в среду. Ты справишься.
И всё. Дверь закрылась. А я стояла в прихожей с ощущением, что меня только что поставили перед фактом, красиво упаковав это в заботу.
Тамара Васильевна приехала в среду. С двумя огромными сумками, баулом с постельным бельём и пакетом, в котором что-то позвякивало.
— Мариночка, я варенья привезла! Крыжовенное, сама варила. И огурчики солёные — Игорёшка обожает.
— Игорёшки нет, — сказала я.
— Ну так мы с тобой пока сами! — она уже шла на кухню, уже открывала шкафы. — Куда ты банки ставишь? Вот сюда поставлю, ладно? А то у тебя тут пусто как-то.
Я смотрела, как она переставляет мои специи, чтобы освободить место для своих огурцов. Вдохнула. Выдохнула. Сказала себе: неделя. Максимум две. Потерпи.
Первые три дня были просто раздражающими.
Тамара Васильевна вставала в шесть утра. В шесть утра на кухне гремели кастрюли, шипело масло, работало радио — то самое, где бодрые голоса рассказывают о погоде и здоровье суставов. Я работаю с десяти, но сон у меня чуткий, и после шести я уже не засыпала.
Она не понимала, что такое «я на звонке». Однажды я сидела в наушниках перед камерой — встреча с клиентом из Москвы, серьёзная, я готовилась к ней два дня — и в этот момент свекровь распахнула дверь и громко спросила:
— Мариночка, ты гречку будешь? Я сварила!
Клиент на экране чуть заметно поднял бровь. Я улыбнулась профессиональной улыбкой и тихо сказала в сторону:
— Нет, спасибо, я потом.
После встречи я объяснила Тамаре Васильевне, что когда дверь закрыта — это значит, я работаю. Что нельзя заходить. Что моя работа — настоящая, она кормит эту семью не хуже вахты.
Она выслушала, кивнула и сказала:
— Ну надо же, сидишь в компьютере — и это работа. Повезло вам, молодым.
На следующий день она снова открыла дверь. На этот раз предложила чай.
К концу первой недели в квартире появились гости.
Сначала пришла подруга Тамары Васильевны — Клавдия Петровна, шумная женщина с громким смехом. Они сидели на кухне три часа, пили чай, говорили о болезнях, детях и ценах. Я работала в комнате, слышала каждое слово сквозь стену.
Потом приехала какая-то племянница со своей дочкой лет пяти. Девочка бегала по квартире, однажды уронила мою любимую керамическую вазу — ту, которую я привезла из Португалии. Ваза разбилась. Тамара Васильевна сказала:
— Ну что ж теперь, дети есть дети. Ты же понимаешь.
Я понимала. Я всё понимала. Но внутри что-то начинало сжиматься.
В какой-то момент я поймала себя на том, что сижу в рабочем кресле и смотрю в стену. Просто сижу. Голова пустая. Ничего не придумывается. А дедлайн через три дня.
Это называется творческий паралич. Мне раньше не нужно было объяснять себе это слово.
Хуже всего было другое.
Однажды вечером, проходя мимо кухни, я услышала, как Тамара Васильевна говорит по телефону.
— Да умница девочка, работящая. Но знаешь, Люд, странная она какая-то. Детей нет, не хочет. Говорит, работа, работа. Игорёшке уже тридцать семь, а она... Ну не знаю. Жена должна гнёздышко вить, а она в компьютере сидит. Что это за семья-то?
Я остановилась в коридоре.
В ушах зашумело.
Я зашла в ванную, закрыла дверь на щеколду и долго смотрела на своё отражение. На усталое лицо, на тени под глазами, которые появились за эту неделю.
Я — странная. Я — неправильная жена. Я не вью гнёздышко.
А потом я подумала: в чьём доме мы вообще находимся?
Развязка наступила в пятницу.
Позвонил Игорь. Как обычно — коротко, между делом.
— Слушай, я Димке сказал, что они могут на выходные приехать. Ты не против?
Дима — это младший брат Игоря. Тридцать лет, жена Оксана, двое детей — семь и десять лет. Живут в пригороде, любят погостить.
— Когда «приехать»? — осторожно спросила я.
— Ну в субботу. На два дня.
— Игорь. У меня в воскресенье сдача проекта.
— Ну они не будут тебе мешать.
— Они займут гостиную. Там моё рабочее место.
— Марин, ну это же семья. Не чужие люди.
Я молчала секунду.
— Игорь, ты уже второй раз за две недели принимаешь решения о моей квартире без меня. Я устала от этого.
— Ну я же не думал, что ты будешь против...
— Потому что не спрашивал.
Он немного помолчал, потом сказал примирительно:
— Ну ладно, я скажу им, чтобы не шумели.
Дима с семьёй приехал в субботу в полдень.
Они были, в общем-то, нормальными людьми. Оксана — добродушная, Дима — весёлый. Дети — обычные дети. Но их было четверо. Плюс Тамара Васильевна. В двухкомнатной квартире.
Гостиная превратилась в лагерь: разложенные матрасы, чемоданы, детские куртки на моём рабочем кресле. Старший мальчик — Артём — нашёл мои профессиональные маркеры и разрисовал ими страницы ежедневника. Когда я пришла за ежедневником, он смотрел на меня честными глазами и говорил:
— А я не знал, что нельзя.
Никто ему не объяснил. Никто вообще ничего не объяснял детям. Потому что они в гостях, они же не чужие, они же семья.
Я спокойно убрала маркеры, взяла ноутбук и ушла в спальню. Закрылась. Попыталась работать.
В стену периодически что-то стукало. Смеялись. Тамара Васильевна гремела на кухне уже на всю катушку — готовила праздничный ужин. Однажды младший ребёнок заплакал — громко, протяжно, минут десять.
В восемь вечера я вышла на кухню выпить воды.
Там сидели все пятеро — шумные, раскрасневшиеся, довольные. На столе стояли мои тарелки, мои бокалы, была открыта бутылка вина, которую я берегла для особого случая.
— Мариночка, садись с нами! — позвала Тамара Васильевна. — Вон какой стол накрыли!
Я посмотрела на свои бокалы. На свою бутылку. На людей, которых не звала.
— Спасибо, — сказала я. — Я не голодна.
И ушла обратно.
Я сидела в спальне и слышала, как за стеной Тамара Васильевна говорит — вполголоса, но достаточно громко:
— Странная она. Сидит одна, как сыч. Мы её зовём, а она...
И тут — вот тут что-то окончательно оборвалось.
Утром, когда все ещё спали, я встала в семь часов. Выпила кофе. Спокойно, без дрожи в руках, достала большие пакеты. И начала аккуратно собирать вещи Тамары Васильевны.
Крыжовенное варенье. Баул с постельным бельём. Домашние тапочки. Банки с огурцами. Всё, что появилось в этой квартире за последние две недели — и превратило её из моего дома в чужое общежитие.
Я не торопилась. Складывала аккуратно, даже заботливо. Потом вызвала такси. Потом разбудила Диму и Оксану и спокойно сказала им, что им нужно собраться, потому что сегодня воскресенье и у меня дедлайн.
Оксана смотрела на меня удивлённо. Дима — с обидой.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно, — сказала я. — Вам нужно уехать. Я готова вызвать вам такси.
Они начали собираться. Дети хныкали. Никто не говорил ни слова.
Тамара Васильевна проснулась, когда такси уже стояло внизу. Вышла в коридор в халате, увидела свои сумки у двери — и замерла.
— Это что такое?
— Тамара Васильевна, — сказала я ровно. — Я устала. Мне нужна тишина. Я хочу жить в своём доме так, как привыкла.
— Как ты смеешь! Я мать Игоря! Я имею право...
— Вы имеете право приходить в гости, когда вас приглашают, — перебила я. — Сейчас я вас не приглашаю. Это моя квартира. Она досталась мне от тёти. Я здесь живу и я здесь работаю. И только я решаю, кто здесь остаётся.
— Игорь тебе этого не простит!
— Это уже разговор между мной и Игорем.
Она уехала. Молча. С поджатыми губами и влажными глазами.
Я закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. И первый раз за две недели — выдохнула по-настоящему.
Игорь позвонил через два часа.
Голос был холодный.
— Ты выставила мою мать из дома.
— Я попросила её уехать, да.
— Ты понимаешь, как она себя чувствует? Она плачет.
— Я понимаю. Мне жаль, что ей больно. Но я две недели не могла нормально работать в собственном доме. Я не спала. Я сорвала один дедлайн. Меня обсуждали за моей спиной в моей же кухне.
— Это преувеличение.
— Игорь. Ты дважды принял решения о моей квартире, не спросив меня. Ты сказал маме, что она может приехать. Ты сказал Диме, что они могут приехать. Без единого слова со мной.
Молчание.
— Она одинокая женщина. Ей скучно.
— Я понимаю это. И я готова помочь ей найти способы не скучать. Но не за счёт своего дома и своей работы.
— Ты думаешь только о себе.
Вот тут я почувствовала, как поднимается что-то холодное. Не злость. Спокойная, ясная твёрдость.
— Нет. Я думаю о нас обоих. Потому что если я не буду работать — не будет денег на эту квартиру, на еду, на всё то, что есть в нашей жизни, пока ты на вахте. Но если тебе кажется, что думать о себе — это плохо, нам есть о чём поговорить, когда ты вернёшься.
Он помолчал.
— Ладно, — сказал наконец. — Поговорим.
Но вот чего я не знала в тот момент — и что выяснилось позже, через месяц, когда Игорь вернулся домой.
Когда мы наконец сели разговаривать — по-настоящему, без спешки — он сказал мне кое-что, что перевернуло всю картину.
— Марин, я должен тебе сказать кое-что. Мама... она попросила меня отправить её к тебе не потому, что ей скучно.
Я смотрела на него.
— А почему?
Он помолчал.
— Она думала, что если поживёт с тобой, ты... ну, захочешь ребёнка. Что увидишь, как хорошо с семьёй вокруг. Она так и сказала мне: «Марина просто не понимает, как это хорошо — когда дом полный».
У меня перехватило дыхание.
— Она специально приглашала всех этих людей?
— Да. Она думала, что это поможет.
— И ты знал об этом?
Он опустил взгляд.
— Я... не думал, что это зайдёт так далеко.
Вот тогда я действительно разозлилась. Не на свекровь — на него. Потому что он знал. Он позволил этому случиться. Он стоял в стороне и ждал, чем кончится этот эксперимент над его женой.
Мы говорили долго. Очень долго.
Я сказала ему, что вопрос о детях — это наш с ним вопрос. Только наш. И что никакой «полный дом» не заставит меня принять решение, которое я ещё не готова принять. И что если он ещё раз позволит кому-то устраивать что-либо подобное — я буду рассматривать это как предательство.
Он слушал. По-настоящему слушал. Я видела, как ему неловко. Как он понимает, что был неправ.
— Прости, — сказал он наконец. — Я не должен был.
— Нет, не должен.
С тех пор прошло несколько месяцев.
Тамара Васильевна нашла себе группу здоровья при местном доме культуры. Звонит иногда — вежливо, сдержанно. Мы с ней не подруги, но и войны нет.
Игорь стал иначе разговаривать со мной перед отъездами. Спрашивает, а не ставит перед фактом. Это маленькое изменение, но оно важное.
Я сдала тот проект. С опозданием на день, но сдала. Клиент понял.
А квартира снова стала моей крепостью. Тихой. Светлой. Живой.
Иногда вечером я сижу у окна с кофе и смотрю на огни города. Думаю о тёте Гале, которая оставила мне эти стены. Она была женщиной, которая всю жизнь что-то кому-то уступала — комнату, очередь, слово, место.
Я решила, что не буду.
Не потому что я эгоистка. А потому что уважение начинается с себя. И дом — это не просто квадратные метры. Это место, где ты можешь дышать.
Я дышу. И это моё право.