Марина обнаружила это в четверг вечером.
Она открыла приложение банка, чтобы проверить, пришла ли зарплата, и увидела, что баланс общего счёта уменьшился на восемнадцать тысяч рублей. Просто так. Без предупреждения. Без разговора.
Она стояла посреди кухни в домашних тапках, с телефоном в руке, и смотрела на цифры. За окном темнело — в Новосибирске в октябре темнеет рано. На плите остывал суп. Сын Данила делал уроки в соседней комнате, оттуда доносился скрип стула.
Марина набрала Олега.
— Алло.
— Ты снял деньги со счёта?
Пауза. Достаточно долгая, чтобы всё стало ясно без слов.
— Марин, ну я хотел сказать тебе вечером...
— Сколько?
— Восемнадцать. Ларисе на срочное. Там сын заболел, нужно было на врача и лекарства...
Марина нажала отбой.
Она не закричала. Не разбила тарелку. Просто поставила телефон на стол экраном вниз и долго смотрела в окно на тёмные силуэты домов напротив. Потом тихо сказала в пустоту:
— Ну конечно.
Девять лет. Девять лет она вела этот дом как маленькое предприятие. Таблица расходов в телефоне, конверты с наличными на разные нужды, никаких спонтанных трат. Она работала администратором в частной клинике — улыбка, каблуки, восемь часов на ногах, конфликты с пациентами, которые злятся, когда им говорят, что талонов нет. Олег работал машинистом экскаватора — тяжело физически, она это признавала. Но домой он приходил, ел суп и не спрашивал, откуда берутся деньги на суп. Это было её зоной ответственности, и она справлялась.
Благодаря ей у них было двести сорок тысяч на отдельном счёте. Они копили три года. Сначала хотели просто в Сочи, потом решились на Турцию — нормальную, с хорошим отелем, с морем, с шведским столом. Данила ни разу в жизни не видел моря. Ему было одиннадцать лет.
И вот восемнадцать тысяч — просто так. Потому что Лариса позвонила, и Олег не смог сказать нет.
Лариса была на восемь лет младше Олега. Сорок лет, сын-подросток, никакого постоянного места работы. В своё время она развелась — муж пил, это был факт, никто не спорил, и все сочувствовали. Потом она работала продавцом, потом администратором в салоне красоты, потом «занималась своим делом», которое так ничем и не закончилось. Последние полтора года она «восстанавливалась», как сама говорила. От чего — никто не спрашивал.
Марина помогала. Первые годы — без разговоров. Пятьсот рублей, тысяча, две тысячи. Потом пять. Потом десять. Потом Лариса позвонила в феврале и попросила тридцать — «временно, на две недели, клянусь верну». Марина тогда промолчала, потому что видела, как Олег смотрит: с надеждой, с просьбой, со всей своей большой неловкостью.
Тридцать тысяч не вернулись. Две недели превратились в четыре месяца тишины, а потом Лариса позвонила снова — уже с новой просьбой.
Марина всё записывала. Не из злобы — просто привычка администратора. Таблица в телефоне: дата, сумма, повод. За два последних года в этой таблице набралось двести шесть тысяч рублей.
Двести шесть тысяч.
Почти весь их отпускной счёт.
Олег приехал домой в половину десятого. Данила уже спал. Марина сидела за кухонным столом с чашкой чая, который давно остыл, и с телефоном перед собой.
— Марин, ты не берёшь трубку.
— Я видела.
Он разулся, повесил куртку. Прошёл на кухню, сел напротив. Олег был большим человеком — широкие плечи, тяжёлые руки, которые умели управлять многотонной машиной. Но сейчас он выглядел как мальчик, которого застали за чем-то нехорошим.
— Там реально Димка заболел, — сказал он. — У неё не было денег совсем.
— Олег. Я хочу показать тебе кое-что.
Она положила телефон экраном вверх и развернула к нему. На экране была таблица.
— Это за два года. Дата, сумма, что говорила.
Он смотрел. Долго. Перелистывал вверх, потом вниз.
— Двести шесть тысяч, — сказала Марина ровно. — Это не считая того, что ты сегодня снял.
— Ну... столько не было.
— Было. Я всё записываю. Ты просто не знал, потому что тебя это не интересовало.
Он молчал.
— Я не прошу тебя бросить сестру умирать, — продолжала Марина. — Я прошу тебя один раз сесть и подумать: мы с Данилой — это твоя семья. Мы три года копили на море. Данила ни разу не видел моря. Ему одиннадцать лет.
— Марин...
— Нет. Дай договорить. Я работаю. Ты работаешь. Мы экономим на всём. Мы не ездили никуда шесть лет. Шесть, Олег. И каждый раз, когда мы что-то откладываем, Лариса находит повод. Каждый раз. Совпадение?
Он не ответил, но по лицу было видно — вопрос попал куда надо.
На следующее утро Марина сделала то, о чём потом долго не говорила вслух.
Она перевела все накопления — двести сорок две тысячи рублей — на свой личный счёт, к которому у Олега не было доступа. Потом позвонила в банк и заблокировала общий для совместных трат.
Руки не дрожали. Она делала это спокойно, как делала всё остальное — аккуратно и без лишних слов.
Когда Олег обнаружил это вечером, реакция была предсказуемой.
— Ты что сделала?
— Защитила то, что мы зарабатывали вместе.
— Это нечестно! Это наши общие деньги!
— Верно. Наши. Не Ларисины. Наши. И я хочу, чтобы они остались нашими до отпуска.
— Ты мне не доверяешь?
Марина посмотрела на него долго и спокойно.
— Олег, ты снял восемнадцать тысяч, не сказав мне ни слова. Сам. Вопрос доверия здесь не ко мне.
Он хлопнул дверью. Уехал к матери ночевать. Марина легла спать в начале двенадцатого, потому что завтра надо было вставать в шесть.
Три дня он не разговаривал с ней нормально. Отвечал односложно, ел и уходил в комнату. Марина не гналась за примирением. Она варила суп, провожала Данилу в школу, ходила на работу, возвращалась, делала уроки с сыном.
На четвёртый день позвонила Лариса.
Марина была дома одна — Олег был на смене. Она увидела номер и взяла трубку. Просто чтобы послушать.
— Марина, привет. Я хотела поговорить.
— Слушаю.
— Ты зачем закрыла счёт? Олег обещал мне денег на бойлер. Мы на даче зимовать собираемся, нам нужно горячую воду...
— Лариса, — перебила Марина. — Олег обещал тебе деньги, не спросив меня. Это его ошибка. Счёт я закрыла, потому что эти деньги — наш отпуск. Мы три года копили.
— Ну, отпуск можно и перенести. Бойлер — это необходимость, это же не каприз!
— Наш отпуск тоже не каприз. Мой сын не видел моря ни разу в жизни. Это тоже необходимость.
— Ты всегда была жадной, — сказала Лариса, и в голосе появился тот особенный тон, который Марина хорошо знала. — Ты брата от семьи отрываешь. Мы всегда друг другу помогали, это нормально — когда люди родные.
— Двести шесть тысяч за два года, — сказала Марина. — Я помогала. Мы помогали. Я больше не буду помогать так, чтобы мой сын не увидел моря. Это моя позиция.
Лариса повесила трубку.
Вечером Марина рассказала Олегу об этом разговоре. Дала ему телефон — показала переписку с Ларисой за последние месяцы. Потом снова открыла таблицу.
— Смотри сюда. Апрель — двенадцать тысяч, сказала, что на продукты. Май — восемь, на коммунальные. Июнь — ничего, зато в июле сразу двадцать пять — на ремонт. Август — снова десять. Сентябрь — восемнадцать, вчера.
Олег сидел и смотрел в экран.
— Она работает? — спросил он вдруг.
— Ты сам-то знаешь?
Долгое молчание.
— Она говорила, что ищет.
— Она так говорит полтора года.
Что-то в его лице изменилось. Не сразу, не резко — медленно, как меняется выражение у человека, который долго смотрел на одно и вдруг увидел другое.
— Она знала про отпуск? — спросил он.
— Я не знаю. Ты ей говорил?
Он потёр лицо ладонями.
— Говорил. В августе. Что копим, что хотим в ноябре поехать.
Марина ничего не сказала. Просто подождала, пока он сам дойдёт.
И он дошёл.
Лариса не звонила неделю. Потом две. Олег написал ей сам — коротко, что деньги на бойлер они дать не могут, но если нужна другая помощь, пусть говорит.
Она не ответила.
Прошёл месяц. Марина видела, как Олег иногда берёт телефон, смотрит на экран и кладёт обратно. Она не спрашивала. Это было его — его боль, его переосмысление, его тихая работа внутри.
Однажды вечером, когда Данила уже спал, Олег сел рядом с Мариной на диване и сказал:
— Я хочу посмотреть общий бюджет. Научи меня, как ты это делаешь.
Она посмотрела на него.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Я хочу понимать, что происходит.
Они просидели до часа ночи. Марина показала таблицы, объяснила логику конвертов, рассказала, как она считает резервный фонд и почему откладывает именно такой процент. Олег слушал внимательно — по-настоящему, без телефона в руках.
В конце он сказал:
— Прости. Я вёл себя как идиот.
— Ты вёл себя как человек, который не хотел видеть неудобного.
— Это одно и то же, Марин.
Она усмехнулась. Впервые за несколько недель.
В ноябре они улетели в Анталью. Втроём — Марина, Олег и Данила.
В аэропорту Данила ни разу не попросил телефон — он смотрел в иллюминатор всю дорогу. Когда самолёт пошёл на снижение и под крылом появилась вода — сначала тёмная, потом бирюзовая, потом совсем светлая у берега — он повернулся к матери с таким лицом, что у неё перехватило горло.
— Мам, это оно?
— Оно.
— Оно огромное.
— Да.
Они жили в нормальном отеле с шведским столом. Данила ел по пять раз на дню и каждый раз набирал полную тарелку с видом человека, который не может поверить своему счастью. Олег валялся на шезлонге и читал книгу — первый раз за несколько лет, потому что некогда было. Марина плавала — долго, в полном одиночестве, в тёплой воде под вечерним небом.
Она думала о Ларисе. Не со злобой — просто думала. О том, как легко можно потерять человека, когда перестаёшь воспринимать его как личность и начинаешь воспринимать как источник. И о том, что Лариса, возможно, не была плохим человеком — она просто разучилась справляться сама. А они с Олегом разучились говорить ей «нет».
Это стоило им двухсот шести тысяч и почти стоило отпуска.
Больше не будет.
Через две недели после возвращения Лариса написала Олегу. Коротко: «Как вы?»
Он ответил: «Хорошо. Отдохнули отлично. Ты как?»
Она написала: «Нашла работу. Бухгалтером в маленькую фирму. Пока учусь, но платят нормально».
Олег показал переписку Марине.
— Хорошо, — сказала она.
— Ты рада?
Марина подумала.
— Да. Я всегда хотела, чтобы она нашла себя. Просто не за наш счёт.
Олег кивнул.
Данила в этот момент сидел за столом и делал уроки. На стене над его партой висела фотография — он стоит по колено в море, широко улыбается, за спиной горизонт. Марина распечатала её сразу после возвращения.
Каждый раз, когда она проходила мимо, она смотрела на эту фотографию.
И думала: правильно.
Всё сделала правильно.
Семья — это не те, у кого одна фамилия. Семья — это те, кого ты защищаешь. Иногда защищать их — значит уметь сказать «нет» всем остальным.