История о Нине Ивановне Суворовой — 52-летнем инженере из Свердловска и бывшей чемпионке СССР по биатлону, которая отправляется в Афганистан, чтобы найти своего пропавшего без вести сына, сержанта разведки ВДВ Алексея. Не веря официальным сводкам о его гибели, Нина, используя свои снайперские навыки и несгибаемую волю, вместе с проводником Рашидом проникает в лагерь полевого командира Хакани. В решающем поединке на стрельбище она доказывает свое право забрать сына, выиграв состязание у лучшего стрелка моджахедов. Это история о материнской любви, которая сильнее войны, о цене обещаний и о том, как один человек может бросить вызов целой войне ради спасения близкого.
Нина Ивановна Суворова, 52 года, инженер на заводе в Свердловске, чемпионка СССР по биатлону 1976 года, не верит в официальные сводки. Ее сын, сержант разведки ВДВ, пропал без вести в Афганистане 4 месяца назад. Военные говорят: забудьте, он мертв, моджахеды не берут пленных.
Кабул пах потом и пылью. Даже ночью. Нина Ивановна Суворова стояла в коридоре штаба 40-й армии и слушала, как за дверью кто-то матерился вполголоса. Сквозь щель тянуло табачным дымом и запахом плесени с бетонных стен. Где-то вдали лаяли собаки. Потом автоматная очередь. Короткая. Пять выстрелов. Потом тишина.
Она не вздрогнула. Ее пальцы сжимали золотой нательный крест. Тонкая цепочка впивалась в ладонь. Крест был теплым. Всегда теплым. Будто хранил остатки чужого тепла. Тепло мужа. Подполковник Суворов Михаил Григорьевич. ВДВ. Погиб в 81-м, когда Алеше было 16.
Груз 200 пришел в цинковом ящике. Открывать не разрешили. «Опознание по документам, товарищ Суворова, не надо смотреть, поверьте».
Она не поверила. Но открыть не дал автоматчик в подворотне военкомата, мальчишка лет девятнадцати с бледным лицом и трясущимися руками. Теперь Алёша пропал. Четыре месяца. Без вести. А она стоит в этом душном коридоре и ждёт, когда майор КГБ закончит курить и позовёт её внутрь.
Дверь открылась. Скрипнула на советских петлях.
— Суворова? Заходите.
Майор был молодой. Слишком молодой для погон с двумя просветами. Лет 30 максимум. Выбрит идеально. Форма выглажена. На столе папка с грифом «Секретно». Рядом пепельница, набитая окурками «Беломора». Еще стакан с мутной водой. Еще пистолет ПМ под газетой. Небрежно так, будто забыл. Не забыл.
— Садитесь! — майор кивнул на стул.
Нина села, спина прямая, руки на коленях, крест спрятан под воротником блузки. Майор открыл папку, полистал, не глядя на нее.
— Сержант Суворов Алексей Михайлович, год рождения 65-й, рота разведки, 345-й полк ВДВ, пропал без вести 4 марта 85-го года в районе провинции Кандагар.
Он поднял глаза. Серые, усталые.
— Поиски прекращены 28 апреля. Официально.
Тишина. Нина молчала. Майор закрыл папку.
— Вы проделали долгий путь из Свердловска, товарищ Суворова. Но я должен вам сказать прямо. Ваш сын, вероятнее всего, мертв. Зона, где он пропал, горячая. Духи не берут пленных из разведки. Извините.
Он не извинял. Нина достала из сумки письмо. Старое, потертое, с печатью военкомата. Положила на стол, рядом с папкой.
— Здесь написано «без вести», «не погиб», «без вести». Формулировка.
Майор пожал плечами.
— Чтобы не травмировать родственников раньше времени.
— А груз 200 получен?
Пауза.
— Нет.
— Опознание проведено?
— Нет.
— Тогда он жив.
Майор вздохнул. Тяжело. Устало. Будто объяснял в сотый раз.
— Товарищ Суворова, Нина Ивановна, я понимаю, как это тяжело. Но реальность такова. Четыре месяца в плену у моджахедов – это смерть. Даже если взяли живым, там его… — Он запнулся. — Там с пленными не церемонятся. Особенно с разведчиками.
Нина смотрела ему в глаза, не мигая.
— Он носит на шее крест. Золотой. Такой же, как этот. — Она вытащила свой из-под блузки. — Его отец надел ему перед первым прыжком с парашютом. Сказал: «Пока крест на тебе, ты вернешься».
— Он вернулся после десяти прыжков. Он вернется и сейчас.
Майор отвел взгляд.
— Вера – это хорошо, но война – это не религия.
— А что тогда?
Он не ответил. Нина встала.
— Я поеду сама.
Майор поднял голову резко.
— Что?
— Я поеду в Кандагар. Найду его. Живым или мертвым, но найду.
Несколько секунд он смотрел на нее так, будто она сказала, что полетит на Луну пешком. Потом рассмеялся. Коротко. Зло.
— Вы? Женщина? В Кандагар? — Он открыл папку снова, полистал. — Вам 52 года, товарищ Суворова. Вы работаете инженером на заводе. Вы не военная. Вы даже не медик. Вы понимаете, что там происходит?
— Понимаю.
— Нет, не понимаете. — Он ударил ладонью по столу. Пепельница звякнула. — Там убивают за глаза не того цвета. Там насилуют за то, что ты женщина без паранджи. Там отрезают головы и выставляют на шестах вдоль дорог. Это не экскурсия в горы, черт возьми.
Нина не дрогнула.
— Тогда дайте мне оружие.
Майор замер. Смотрел на нее долго. Потом медленно сел обратно.
— Вы серьезно?
— Абсолютно.
Он закурил. Затянулся глубоко. Дым пополз к потолку.
— Даже если бы я хотел, я не могу. Это против всех инструкций. Вы гражданское лицо. Женщина. Въезд в Кандагарскую провинцию запрещен для некомбатантов. Там боевые действия.
— Мой муж был комбатантом. Погиб. Мой сын – комбатант. Пропал. Может, мне тоже пора стать комбатантом?
Майор не ответил. Нина достала еще одну бумагу. Потертую, пожелтевшую, с печатями. Положила рядом с письмом. Чемпионат СССР по биатлону. Свердловск, 1976 год. Первое место. Специальность «Стрелковое мастерство». Три медали за дистанции 10 и 20 километров. Снайперская подготовка на уровне мастера спорта.
Майор взял бумагу, прочитал, поднял глаза.
— Биатлон?
— Я попадала в цель с 300 метров, на полной скорости, после 10 километров бега, с пульсом 160 ударов в минуту.
Он молчал.
— Мой тренер говорил, у меня сердце снайпера, не нервы, лед.
Майор затушил сигарету. Медленно. Посмотрел в окно. За окном ночь. Огни аэродрома. Силуэт вертолета на фоне звезд.
— Даже если я поверю, даже если вы действительно умеете стрелять, вы понимаете, что там вас просто убьют? Первая же засада. Первый блокпост. Духи не будут слушать про медали и чемпионаты.
— Я знаю.
— И вы все равно поедете?
— Да.
Тишина. Майор открыл ящик стола. Достал бутылку «Столичной». Две стопки. Налил. Одну придвинул ей.
— Вы безумная, Нина Ивановна.
— Может быть.
Они выпили. Водка обожгла горло. Нина не поморщилась. Майор поставил стопку на стол.
— Тяжело.
— Я не могу вам помочь официально, но... — Он замялся. — Есть один человек. Афганец. Бывший переводчик. Сейчас работает, ну, скажем так, между нами и ими. Контрабандист. Провожает грузы через перевалы. Знает все тропы. Знает людей. Может, он согласится взять вас с собой. За деньги.
— Сколько?
— Много. Очень много.
Нина достала из сумки сверток. Развернула. На столе блеснуло золото. Кольцо. Обручальное. Мужа. Серьги. Ее матери из довоенного серебра. Цепочка. Тонкая, но золотая. Майор смотрел на это молча.
— Это все, что у меня есть, кроме креста. Крест я не отдам.
Он кивнул.
— Подождите здесь.
Встал, вышел, дверь закрылась. Нина осталась одна, стены давили. Потолок казался низким, будто опускался. Где-то капала вода, мерно, монотонно, как секундная стрелка. Капля, пауза. Капля. Она закрыла глаза.
Вспомнила. Зима 76-го. Свердловск. Стадион. Снег скрипит под лыжами. Ветер режет лицо. Пульс. 45. Дыхание. Ровное. Руки. Твердые. Мишень. 300 метров. Черный круг на белом фоне. Вдох. Выдох. Половина выдоха. Сердце замирает. Палец на спуске. Выстрел. Попадание. Овации. А потом вечер. Банкет. Ее тренер поднимает тост:
— За Нину. У нее не просто талант. У нее дар. Дар останавливать время между вдохом и выстрелом.
Она тогда не поняла. Теперь поняла.
Дверь открылась. Майор вошел. С ним мужчина. Лет сорока. Худой. Борода черная, с проседью. Глаза темные, внимательные. Одет в местное. Длинная рубаха, жилет, сандалии на босу ногу. Пах потом и табаком.
— Это Рашид, — представил майор. — Он согласен. За золото.
Рашид посмотрел на Нину. Долго. Оценивающе.
— Ты женщина, — сказал он по-русски. С акцентом. Тяжелым. — Пуштуны не будут разговаривать с женщиной.
Нина встала, сняла платок. Под ним короткая стрижка, почти армейская.
— Будут, — сказала она. — Или ты думаешь, я доехала сюда, чтобы услышать «нет»?
Рашид усмехнулся, тонко, одними губами.
— Ты не боишься?
— Боюсь. Но это не важно.
Он кивнул.
— Когда едем?
— Завтра на рассвете.
Он посмотрел на золото на столе.
— Это половина. Вторую, когда вернемся, если вернемся.
— Договорились.
Майор протянул Нине бумагу.
— Распишитесь. Официально вы едете как корреспондент советской прессы. Если что, мы вас не знаем.
Нина расписалась, не глядя. Майор убрал бумагу в папку.
— Удачи, Нина Ивановна. Вы либо самая смелая женщина, которую я видел, либо самая безумная.
— Может, и то, и другое.
Она вышла в коридор. Рашид пошел следом.
— Базар открыт с шести утра, — сказал он. — Приходи. Буду ждать у ворот восточного входа. С джипом.
— Буду.
— И еще. — Он остановился. Посмотрел на нее серьезно. — Возьми оружие. Если умеешь стрелять, возьми. Там, куда мы едем, красивые слова не работают.
Нина кивнула. Рашид ушел в ночь. Растворился в темноте между бетонных бараков. Нина стояла на пороге. Кабул дышал вокруг нее. Чужой, враждебный, пропитанный войной. Где-то рявкнула автоматная очередь. Длинная. Потом взрыв. Глухой, далекий, будто кто-то захлопнул тяжелую дверь в конце бесконечного коридора. Она сжала крест.
— Алеша, — прошептала она, — мама идет, жди.
Ветер ударил в лицо, горячий, пыльный, со вкусом гари. Завтра начнется дорога, завтра она войдет в ад и либо вернется с сыном, либо останется там навсегда. Просвет над Кабулом был грязно-розовым, как кровь, разбавленная водой.
Нина стояла у восточных ворот базара и смотрела, как город просыпается. Первыми – торговцы, потом нищие, потом солдаты на БТРах, гремящие гусеницами по разбитому асфальту. Воздух был густой от пыли и запаха жареного мяса с уличных жаровен.
Джип появился ровно в шесть. Старый Toyota Land Cruiser. Белый, но давно уже серый от грязи. Забитый вмятинами. На капоте пулевые отметины, заляпанные шпаклевкой. Рашид сидел за рулем. Рядом мешки с чем-то. Мука, наверное. Или рис. Прикрытие. Он открыл дверь.
— Садись. Быстро.
Нина забросила рюкзак на заднее сиденье и села. Рашид тронулся, не дожидаясь, пока она закроет дверь. Джип рванул вперед. Колеса завизжали.
— Под сиденьем! — бросил он. — Оружие!
Нина нагнулась. Под сиденьем лежал АКМ. Старый, потертый, приклад обмотан изолентой. Рядом три магазина. Полные.
— Проверь! — сказал Рашид. — Если не умеешь, научись сейчас. Потом будет поздно.
Она взяла автомат. Руки помнили. Тридцать лет, а руки помнили. Щелчок затвора, проверка магазина, предохранитель. Все работает.
— Умеешь, — констатировал Рашид. — Хорошо. Значит, не сразу умрешь.
— Спасибо за оптимизм.
Он усмехнулся. Джип вырулил из Кабула на запад. Дорога вела в горы. Первый час ехали молча. Асфальт кончился через 20 минут. Дальше – грунтовка. Разбитая. В ямах. В камнях. Джип трясло, как на стиральной доске. Нина держалась за ручку над дверью, зубы стучали. Рашид молчал. Курил. Пепел сыпался на колени. Слева и справа — горы. Гиндукуш. Серые, голые, изрезанные ущельями. Снег на вершинах. Внизу — пыль и камни. Ни деревьев, ни травы. Только колючка у обочины — сухая, мертвая.
— Здесь три группировки, — сказал Рашид наконец. — Первое — люди Гульбеддина. Они держат перевалы на севере. Второе — банды Хакани. Они в горах Вазиристана. Третье — мелкие полевые командиры. Они везде.
— Кто из них держит пленных?
— Все. Но твой сын... — он затянулся. — Если он жив, то у Хакани. Они не убивают русских сразу. Они торгуют.
— Торгуют?
— За оружие, за деньги, за своих пленных.
Нина молчала.
— Один русский стоит 10 афганцев, — продолжал Рашид. — Если русский офицер, то 20, если разведчик – 30. Твой сын – сержант разведки, значит, дорого.
— А сколько стоит мать, которая хочет его забрать?
Рашид посмотрел на нее.
— Ничего. Матери здесь не стоят ничего. Потому что матери не торгуются. Они просто приходят и умирают.
— Тогда я буду первой, кто не умрет.
Он не ответил. Первый блокпост появился через два часа. Вдали. На повороте дороги. Бочки, заполненные камнями. Бревна поперек. Флаг. Черный, с белой арабской вязью. Трое мужчин с автоматами. Рашид сбросил скорость.
— Это люди зеленого командира, — сказал он тихо. — Они пропускают всех, кто платит. Не говори, молчи, отвернись.
Нина опустила голову. Закрылась платком. Джип остановился. Рашид вышел. Хлопнула дверь. Голоса. Резкие, гортанные. Пушту. Она не понимала ни слова, но интонацию уловила. Угроза. Требования. Насмешка. Долго. Потом смех. Потом тишина.
Дверь джипа открылась. Молодой боевик заглянул внутрь. Автомат на ремне. Борода жидкая, черная. Глаза темные, блестящие. Он смотрел на Нину. Долго. Потом протянул руку. Схватил за платок. Сорвал.
Нина подняла глаза. Боевик замер. Короткая стрижка. Лицо без косметики. Глаза серые, холодные. Он плюнул на землю. Сказал что-то. Матерно, судя по тону. Другие засмеялись. Рашид что-то ответил. Резко. Показал рукой на горы. Боевик отступил. Захлопнул дверь. Ударил ладонью по капоту. Рашид сел за руль. Завел. Джип тронулся.
— Что он сказал? — спросила Нина, когда блокпост скрылся за поворотом.
— Что ты курва, неверная, что тебя надо убить.
— А ты что ответил?
— Что ты больная, что везу тебя к лекарю в горы, что если ее убьют, ее брат, командир в Кабуле, найдет их и сотрет их пост с лица земли.
— И поверил?
— Пока да, но в следующий раз могут не поверить.
Нина молчала. Рашид протянул ей цепочку. Тонкую. Золотую.
— Это твое. Они взяли. Как пошлину.
Она посмотрела на цепочку. Узнала. Та самая. Из медальона. Первая жертва. Она спрятала ее в карман.
— Сколько таких постов до лагеря Хакани?
— Три. Может, пять. Не знаю. Они двигаются.
— А если не пропустят?
Рашид не ответил, но рука его легла на рукоять ножа под сиденьем.
Деревня появилась перед закатом. Маленькая, глинобитные дома, плоские крыши, узкие улочки. Дети в лохмотьях бегали между домами, гоняли тощую козу. Старики сидели у порога, смотрели пустыми глазами. Рашид остановил джип у чайханы.
— Подожди здесь, — сказал он. — Не выходи, не смотри никому в глаза.
Он вышел, зашел внутрь. Нина сидела, смотрела в окно. Дети подошли ближе, стояли, таращились. Один, самый маленький, постучал в стекло. Нина опустила его.
— Шурави? — спросил мальчик. — Русский.
— Нет, — соврала она.
Мальчик улыбнулся, без зуба.
— Врешь, все так говорят, потом стреляют.
Он убежал. Нина закрыла окно. Рашид вышел через 10 минут. С ним старик. Худой, сгорбленный, борода по пояс. Они подошли к джипу. Рашид открыл дверь.
— Он видел, — сказал Рашид. — Твоего сына. Месяц назад.
Нина выпрямилась.
— Где?
Старик заговорил. Медленно. Надари. Рашид переводил.
— Высокий. Светлые волосы. Шрам на лбу. Голубые глаза. Говорит плохо. Его вели через деревню. В горы. К лагерю Хакани.
Сердце ударило в горло.
— Он был жив?
Старик кивнул.
— Жив, но слабый, ранен, нога.
— Когда это было?
— Месяц, может, полтора.
Нина схватила старика за руку. Пальцы впились в тонкие кости.
— Где этот лагерь?
— Где? — Старик испугался. Выдернул руку. Сказал что-то резко. Рашид оттолкнул Нину. — Не пугай его, он скажет.
Старик показал рукой на горы, на запад, на закат.
— Три дня пути, может, четыре. Дорога плохая, засады, духи везде.
— Мы пойдем, — сказала Нина.
Рашид посмотрел на нее.
— Туда даже спецназ не ходит. Там владение Хакани. Он не любит русских.
— Мне плевать, что он любит. Я иду.
Рашид вздохнул.
— Ты безумная.
— Я мать.
Он завел джип.
— Тогда поехали, пока не стемнело.
Второй день. Дорога стала хуже. Узкая, извилистая. Справа – скалы. Слева – пропасть. Колеса в сантиметрах от края. Рашид вел молча. Руки на руле белые от напряжения. Нина смотрела вниз. В пропасть. Там, внизу, в тени ущелья, валялись останки техники. Сгоревшие БТРы. Разбитые грузовики. Черные обгорелые скелеты железа.
— Засады, — коротко объяснил Рашид. — Здесь их любят устраивать.
— Часто?
— Достаточно.
Он напрягся. Нина почувствовала.
— Что?
— Тихо.
Джип замедлился.
— Впереди узкий проход между скал. Как ворота. Как горло.
Рашид остановился.
— Плохое место, — прошептал он. — Здесь часто...
Он не договорил. Взрыв! Земля взметнулась перед капотом. Столб пыли и камней. Джип качнулся.
— Засада! — крикнул Рашид. — Выходи, бегом!
Автоматные очереди с обеих сторон. Трассеры резали воздух. Красные змеи в полумраке. Пули щелкали о металл. Стекло взорвалось. Осколки полетели внутрь. Нина выкинулась из джипа. Упала на камни. Боль в коленях. Кровь на ладонях. АКМ в руках. Инстинкт.
— К камням!
Рашид полз к валунам справа.
— Быстро!
Нина бросилась следом, спина открыта, пули свистели над головой, запах пороха бил в нос, во рту пыль, горечь. Они нырнули за валун, Рашид прижался к камню, дышал тяжело.
— Кто это? — Нина прокричала сквозь грохот.
— Бандиты! — Рашид перезарядил автомат. — Не моджахеды! Они убьют нас за джип!
Очередь прошила воздух над их головами. Камни взорвались осколками. Нина прижалась к валуну. Сердце билось. Пульс высокий. 160. Как на соревнованиях. Но там была мишень. Здесь люди. Она выглянула. На скале слева – силуэт. Автомат. Стреляет вниз.
Ее руки подняли АКМ. Автоматически. Приклад к плечу. Щека к прикладу. Прицел. Дыхание. Вдох. Выдох. Половина выдоха. Мир сузился. Только мушка. Только цель. Палец на спуске. Выстрел. Отдача. Запах пороха. Звон в ушах. Силуэт дернулся. Упал. Скатился вниз. Глухой удар о камни. Тишина. Потом крик. Сверху. На пушту.
Рашид повернулся к Нине, глаза широкие.
— Ты... ты попала?
Нина не ответила. Руки дрожали. Она убила человека. Первый раз. Не мишень. Человека. Еще одна очередь. Откуда-то справа. Пули забарабанили по валуну. Нина пригнулась. Рашид высунулся. Выстрелил коротко. Два раза. Потом спрятался.
— Их трое! — крикнул он. — Может, четверо? Надо уходить!
— Куда?
— Вниз, в ущелье, бегом.
Он рванул первым. Нина следом. Пули рвали землю у ног. Камни, пыль, дым. Она бежала, не оборачиваясь. Автомат бил по бедру. Рюкзак подпрыгивал на спине. Впереди край. Пропасть. Рашид прыгнул вниз. Нина за ним. Падение. Два метра. Удар. Боль в лодыжке. Она перекатилась. Встала. Рашид тащил ее за руку.
— Сюда! Пещера!
Маленькая расщелина в скале, узкая, темная. Они протиснулись внутрь. Рашид закрыл вход камнями. Снаружи – крики, выстрелы, топот. Потом – тишина. Они сидели в темноте. Дышали. Тяжело. Громко. Нина смотрела на свои руки. Они дрожали. Кровь на пальцах. Своя или чужая, не понять.
— Ты попала со ста пятидесяти метров, — прошептал Рашид. — В сумерках. С одного выстрела.
— Я целилась в грудь, — ответила она. — Попала в плечо.
Рашид молчал, потом засмеялся. Тихо, безумно.
— Ты не просто мать, ты... Я не знаю, кто ты.
Нина закрыла глаза.
— Я тоже не знаю.
Снаружи голоса. Близко. Бандиты ищут их. Рашид поднял автомат.
— Нина. Тоже.
— Они ждали. Ждали. Ждали.
Голоса удалились. Тишина. Ночь. Они остались живы. Пока.
Ночь в пещере была холодной, как лед на коже. Нина сидела, прижавшись спиной к камню, и слушала. Дыхание Рашида. Треск костра. Маленького, почти невидимого, спрятанного в глубине расщелины. Далекий вой волков или шакалов. Здесь не различишь. Руки все еще дрожали. Она смотрела на них. На пальцы. На кровь под ногтями. Чужую кровь. Лицо того человека она не видела. Только силуэт. Только падение. Только глухой удар о камень внизу. Не мишень. Человек.
— Ты впервые убила, — сказал Рашид тихо. — Не вопрос. Констатация.
Нина не ответила.
— Первый раз всегда тяжело, — продолжал он. — Даже если это враг, даже если он убил бы тебя, все равно тяжело.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я убивал. Много раз. И первый раз помню до сих пор.
Тишина.
— Кто это был? — спросила Нина.
— Русский солдат. Молодой. Лет восемнадцати. Может, девятнадцати. Он зашел в нашу деревню ночью. Один. Заблудился. Я убил его ножом. В спину. — Голос Рашида был ровным, без эмоций. — Мне было шестнадцать. Я думал, что стану героем, но стал убийцей.
Нина посмотрела на него.
— И как ты живешь с этим?
Рашид улыбнулся кривой усмешкой.
— Никак. Просто живу. Потому что мертвые не живут.
Он встал, подбросил ветку в костер.
— Завтра доберемся до лагеря Хакани, если нас не убьют по дороге. Спи, пока можешь.
Нина легла на холодную землю. Укрылась курткой. Закрыла глаза. Но не спала. Перед глазами силуэт на скале. Падение. Удар. Она достала крест. Сжала в ладони.
— Алеша! — прошептала она в темноту. — Мама идет. Скоро! Жди еще немного.
Крест был теплым, всегда теплым. Будто кто-то держал его перед ней. Она заплакала. Тихо, чтобы Рашид не слышал. Первые слезы с начала пути.
Рассвет пришел красный, как рана. Они вышли из пещеры и увидели джип, вернее то, что от него осталось – разбитый, сожженный, без колес. Бандиты забрали все, что могли, остальное сожгли.
— Дальше пешком, — сказал Рашид. — Три часа до гор Вазиристана, может, четыре.
Нина подняла рюкзак. Тяжелый. Автомат на плечо. Патроны в карманах. Они пошли. Горы вокруг. Серые, голые, как кости. Солнце поднималось. Жара нарастала. Пот тек по спине. Рубашка прилипла к телу. Рот пересох через час. Вода кончилась через два. Рашид шел впереди. Молча. Останавливался только, чтобы осмотреться. Нина шла следом. Ноги болели. Лодыжка, вывихнутая вчера, ныла при каждом шаге. Но она не жаловалась. Не сейчас. Никогда цель так близко.
Лагерь появился на склоне перед полуднем. Палатки. Пикапы с установленными пулеметами ДШК. Черные флаги на шестах. Люди. С десяток, может, вдвое больше. Все с автоматами. Рашид остановился за камнями. Присел на корточки.
— Это оно, — сказал он. — Логово Хакани.
Нина смотрела на лагерь. Сердце билось. Пульс высокий. Алеша там. Где-то там. Живой или мертвый.
— Что теперь? — спросила она.
— Теперь мы идем. И надеемся, что они не убьют нас сразу.
— А если убьют?
Рашид пожал плечами.
— Тогда ты не увидишь сына.
Они встали. Вышли из-за камней. Пошли к лагерю. Медленно. Руки на виду. Автоматы на плечах, стволами вниз. Их заметили быстро. Крик, суета. Люди хватали оружие, бежали к краю лагеря. Через минуту их окружили. Пятеро. Все молодые. Все с автоматами. Один с гранатометом РПГ-7.
Рашид заговорил на пушту, быстро, жестикулируя. Молодой командир, борода, шрам на щеке, глаза холодные, слушал. Потом перебил, резко.
— Кто вы? — крикнул он по-русски. — Почему женщина без паранджи?
Нина сделала шаг вперед.
— Я мать, — сказала она. — Я пришла за сыном. У меня есть золото.
Командир посмотрел на нее долго, презрительно.
— Мы не работорговцы, — плюнул он. — Твой сын, шурави, враг Аллаха. Мы его убьем, когда захотим.
— Тогда я хочу встретиться с Хакани, — сказала Нина. — Лично. У меня есть предложение.
Командир засмеялся.
— Предложение? От женщины? — Он повернулся к своим, перевел. Они захохотали. Но один из бойцов подошел ближе. Старше остальных. Лет сорока. Шрам через все лицо. Он посмотрел на Нину. Внимательно. Потом сказал что-то командиру. Тихо. Командир замолчал. Кивнул. — Идите, — бросил он. — Хакани решит. Если Аллах пожелает, вы умрете быстро.
Главная палатка была большой. Внутри ковры, подушки, запах чая с кардамоном и немытых тел. Жарко. Душно. За низким столом сидел мужчина. Лет пятидесяти. Борода седая, густая. Шрам через все лицо. От лба до подбородка. Глаза черные, глубокие, как колодцы. Одет просто. Длинная рубаха, жилет. Но осанка командирская. Вокруг него человек пятнадцать. Все вооружены. Все смотрели на Нину.