Хакани поднял глаза.
— Садись, — сказал он по-русски. Акцент был, но слабый. — Я пять лет сидел в Пули-Чархи. При коммунистах. Русский язык знаю хорошо.
Нина села на ковер. Спина прямая. Руки на коленях. Хакани смотрел на нее молча. Долго.
— Ты пришла за сыном, — сказал он наконец. — Сержант Суворов. Разведка. Мы взяли его четыре месяца назад. Живым.
Сердце ударило в горло.
— Он жив?
— Пока да. — Хакани отпил чай. — Но ненадолго, если ты не заплатишь.
Нина вытащила сверток из рюкзака, развернула. Золотой крест, обручальное кольцо, серьги. Положила на ковер перед ним.
— Это все, что у меня есть.
Хакани посмотрел, потом засмеялся. Жутко, гортанно. Все вокруг засмеялись тоже.
— Это мусор, — сказал он. — За русского пленного я хочу десять наших из тюрьмы в Кабуле. Или сто тысяч долларов. Золотом.
Тишина. Нина молчала.
— У нее этого нет. Никогда не будет.
Хакани знал. Он встал.
— Уходи, женщина. Пока я добрый.
Нина не встала.
— У тебя есть винтовка СВД? — спросила она.
Хакани остановился.
— Что?
— Снайперская винтовка Драгунова. У тебя есть?
— Есть. И что?
Нина встала.
— Дай мне ее. И дай лучшему стрелку в твоем лагере его оружие. Мы посоревнуемся.
Молчание. Потом взрыв хохота. Боевики ржали, держась за животы. Один упал на ковер, задыхаясь от смеха. Хакани поднял руку. Смех стих.
— Ты хочешь стреляться? — Он смотрел на нее как на сумасшедшую. — Женщина? С моими бойцами?
— Да. — Нина смотрела ему в глаза. — Если я выиграю, ты отдаешь моего сына. Если проиграю, ты забираешь все золото и убиваешь меня. Сделка?
Хакани молчал. Долго. Его лицо каменное, нечитаемое. Потом он медленно кивнул.
— Ты безумная, — сказал он. — Но смелая. Аллах любит смелых. Или убивает их. — Он щелкнул пальцами. — Завтра на рассвете. Стрельбище. И если проиграешь, умрешь медленно.
Двое бойцов схватили Нину за руки. Потащили к выходу. Последнее, что она увидела — лицо Хакани. Без улыбки. Без насмешки. Только холод.
Землянка была маленькой, темной, холодной. Дыра в земле, закрытая досками сверху. Внутри грязь, крысы, запах мочи и крови. Нину бросили вниз. Она упала на земляной пол. Больно. Ударилась плечом. Доски захлопнулись сверху. Темнота. Полная. Абсолютная. Она села. Прислонилась к стене. Дрожала. От холода или страха, не понять. Достала крест. Сжала в руке.
— Алеша, — прошептала она. — Мама рядом. Совсем рядом. Жди еще чуть-чуть.
***
Свердловск. Зима 76-го. Финал чемпионата. Голос тренера. Забудь про мишень. Почувствуй ветер. Дыхание. Пульс. Стреляй между ударами сердца. Она лежит на снегу. Винтовка в руках. Мишень 300 метров. Вдох. Выдох. Половина выдоха. Сердце замирает. Мир исчезает. Только мушка. Только цель. Выстрел. Попадание. Золото.
Возврат в настоящее. Нина открыла глаза. Темнота осталась. Но внутри — холод. Ледяной. Знакомый. Холод снайпера перед решающим выстрелом. Она начала дышать. Медленно. Ровно. Четыре счета вдох. Шесть счетов выдох. Четыре счета вдох. Шесть счетов выдох. Пульс замедлился. Руки перестали дрожать.
Дверь скрипнула. Свет ударил в глаза. Молодой боевик спустился вниз. В руках – стакан с чаем. Горячим. Пар поднимался. Он протянул его Нине. Она взяла. Молча.
— Завтра ты умрешь, — сказал он по-русски. Ломаным. — Ахмат не промахивается. Никогда.
Нина отпила чай. Обжигающий. Сладкий.
— А ты видел когда-нибудь, как стреляют советские спортсмены? — спросила она.
Боевик молчал.
— Нет, — ответил он наконец.
— Завтра увидишь.
Он смотрел на нее. Долго. В его глазах что-то. Сомнения. Страх. Потом ушел. Доски захлопнулись. Темнота вернулась. Нина допила чай. Поставила стакан на землю. Легла на спину. Закрыла глаза. Завтра рассвет. Завтра стрельбище. Завтра все или ничего. Жизнь сына или ее смерть.
Она дышала. Медленно. Ровно. Четыре счета вдох. Шесть счетов выдох. Пульс. 45 ударов в минуту. Как тогда. В 76-м. Перед выстрелом, который принес ей золото. Завтра она выстрелит снова. И попадет. Или умрет.
Рассвет пришел медленно. Как приговор. Доски сдвинулись. Свет ударил в глаза. Нина поднялась. Тело затекло за ночь. Спина болела, колени ныли. Но она встала ровно. Двое бойцов спустились вниз. Схватили ее за руки. Вытащили наверх.
Лагерь был уже на ногах. Все собрались у края плато. Человек 60. Может, больше. Гул голосов. Смех. Ставки. Ее провели сквозь толпу. Кто-то плюнул. Кто-то выкрикнул что-то на пушту. Грязное, судя по тону. Хакани стоял у края обрыва. Рядом Ахмат. 25 лет. Стройный, жилистый. Шрам на щеке. Глаза холодные, уверенные. В руках СВД. Винтовка ухоженная, чистая. Приклад деревянный, лакированный. Оптика блестит на солнце. Он посмотрел на Нину. Усмехнулся.
Хакани поднял руку. Толпа затихла.
— Три выстрела каждому, — объявил он громко. — Мишень, бутылка на 300 метров. Кто точнее, победил.
Он щелкнул пальцами. Боец вынес винтовку. СВД. Старую. Ржавую. Приклад треснут. Обмотан проволокой. Оптика поцарапана. Ствол грязный. Бросил к ногам Нины.
— Твое оружие, — сказал Хакани. — Аллах справедлив.
Рашид, стоящий в стороне под охраной, прошептал по-русски.
— Они дали тебе худшую винтовку специально.
Нина подняла СВД. Тяжелая. Неудобная. Баланс сбит. Проверила затвор. Заедает. Проверила оптику. Мутная, линза треснута. Проверила ствол. Внутри грязь, ржавчина. Хакани смотрел, ждал реакции. Нина подняла глаза.
— Хорошее оружие, — сказала она ровно. — Спасибо.
Хакани нахмурился. Толпа загудела.
— Ахмат! — позвал Хакани. — Начинай!
Ахмат лег на землю. Движения плавные, профессиональные. Локти уперлись в камни. Приклад к плечу. Глаз к оптике. Тишина. Абсолютная. Даже ветер затих. Нина смотрела. Его дыхание ровное. Пальцы на спуске уверенные. Три секунды. Выстрел. Грохот разорвал тишину. Эхо покатилось по горам. На расстоянии 300 метров бутылка взорвалась на осколки. Рев толпы. Моджахеды стреляли в воздух из автоматов. Ахмат встал, поднял руки. Улыбался. Скандирование. Ахмат! Ахмат! Ахмат!
Хакани посмотрел на Нину.
— Твоя очередь, русская мать!
Нина подошла к краю. Легла на землю. Камни впились в локти. Холодные, острые. Взяла винтовку. Приложила к плечу. Неудобно. Приклад слишком короткий. Оптика мутная. Мишень видна плохо. Размыта. Ветер усилился. Боковой. Слева направо. Три метра в секунду. Может, четыре. Нина закрыла глаза.
***
Свердловск. 76-й. Финал. Голос тренера. У тебя сердце снайпера, Нина. Не нервы, лед. Она на старте. Винтовка на спине. Лыжи скользят по снегу. 10 километров. 4 огневых рубежа. Первый рубеж. Пульс 160. Дыхание рваное. Ложится. Винтовка в руках. Вдох. Выдох. Половина выдоха. Пульс замедляется. 120. 80. 50. 45. Мир исчезает. Только мишень. Выстрел. Попадание.
***
Нина открыла глаза. Дышала. Медленно. Ровно. 4 счета вдох. 6 счетов выдох. Пульс падал. 120. 80. 60. 50. 45. Руки твердые, как камень. Мир сузился. Только мушка. Только бутылка вдали. Ветер. Поправка вправо. Два щелчка. Дыхание. Половина выдоха. Сердце останавливается на секунду. Палец на спуске. Давление. Медленно. 800 грамм. 900. 1000. Выстрел. Отдача. Грохот. Запах пороха. Секунда тишины. Вечность.
Бутылка взрывается. Осколки летят во все стороны. Молчание. Абсолютное. Мертвое. Толпа замерла. Никто не кричит. Никто не стреляет в воздух. Они смотрят. Просто смотрят. Нина встала. Опустила винтовку. Хакани смотрел на нее. Долго. Лицо каменное. Потом кивнул.
— Второй выстрел, — сказал он холодно. — Четыреста метров. Ахмат.
Бойцы поставили новую бутылку. Дальше. На краю видимости. Ахмат лег снова. Но на этот раз в нем не было прежней уверенности. Руки дрожали. Чуть. Незаметно для других. Но Нина видела. Он прицелился. Долго. Слишком долго. Выстрел. Бутылка качнулась. Но не упала. Промах. Пуля ушла влево. В песок. Толпа загудела. Тихо. Недовольно. Ахмат поднялся. Лицо бледное. Он не смотрел на Нину.
Хакани молчал.
— Твоя очередь, — бросил он.
Нина легла. Снова. Камни. Холод. Боль в локтях. Четыреста метров. Ветер усилился. Пять метров в секунду. Порывами. Оптика мутная. Бутылка. Размытое пятно. Она закрыла глаза. Вспомнила.
76-й. Последний рубеж. 300 метров. Ветер 10 метров в секунду. Метель. Ее тренер кричит. «Почувствуй ветер! Не борись с ним! Стань им!»
Она чувствует. Порывы. Паузы. Ритм. Дышит в такт ветру. Вдох с порывом. Выдох в паузе. Выстрел между порывами. Попадание. Золото.
Возврат. Нина дышала. Чувствовала ветер на лице. На руках. Порыв. Пауза. Порыв. Пауза. Ритм. Она ждала. Три секунды. Пять. Десять. Порыв затих. Пауза. Сейчас. Вдох. Выдох. Половина. Сердце. 40 ударов в минуту. Мир остановился. Палец на спуске. Выстрел. Грохот. Эхо. Тишина. Бутылка разлетается на мелкие осколки. Ветер уносит их в ущелье.
Молчание. Толпа не ревет, не кричит. Они напряжены. Несколько бойцов переглядываются. Один что-то шепчет другому. Хакани стоит неподвижно. Лицо каменное. Глаза ледяные.
— Третий выстрел, — говорит он. — Пятьсот метров. Решающий.
Он смотрит на Нину.
— Если Аллах пожелает, ты проиграешь. И умрешь.
Новую бутылку выставили на краю обрыва. 500 метров. На самом пределе видимости даже для хорошей оптики. А у Нины – треснутая линза. Ахмат лег первым. Долго прицеливался. Очень долго. Минуту. Может, две. Дыхание сбилось. Руки дрожали сильнее. Выстрел. Промах. Пуля ушла влево от бутылки. Фонтан пыли в метре от мишени. Шок в толпе. Гул голосов. Ахмат побледнел. Опустил винтовку. Не смотрел никому в глаза.
Хакани повернулся к Нине. Медленно.
— Твоя очередь, — сказал он. — Последний шанс.
Нина встала. Подошла к краю. Легла. Вся ее жизнь сжалась в этот момент. Муж. Погиб. Сын. Пропал. Все, что она имела. Все, ради чего жила. Сейчас. Здесь. На этом краю земли. Один выстрел. Она взяла винтовку. Приложила к плечу. Оптика мутная. Бутылка почти невидима. Маленькая точка на горизонте. Ветер сильный. Шесть метров в секунду. Порывами. Дистанция предельная. Оружие худшее. Но она не чувствует страха. Только холод. Ледяной холод снайпера перед решающим выстрелом.
Она закрыла глаза. Вспомнила все. 76-й год. Финал. Последний выстрел. Золото или серебро. Ее тренер рядом. Забудь про медаль. Забудь про результат. Есть только ты, винтовка и мишень. Больше ничего не существует.
Она забывает. Забывает толпу. Забывает Хакани. Забывает даже сына. Есть только выстрел. Открывает глаза. Дышит. Четыре счета вдох. Шесть счетов выдох. Пульс падает. 80. 60. 50. 45. 40. Мир исчезает. Звуки исчезают. Люди исчезают. Только мушка. Только маленькая точка на горизонте. Ветер. Она чувствует его. Не думает. Чувствует. Поправка вправо. Вверх. Три щелчка. Дыхание. Половина выдоха. Сердце останавливается. Время останавливается. Палец на спуске. Медленно. Давление. 800 грамм. 900. 1000.
Выстрел. Отдача. Грохот. Эхо катится по горам. Секунда тишины. Вечность. Время остановилось. И бутылка взрывается. Осколки летят во все стороны. Тишина. Абсолютная. Мертвая. Никто не дышит.
Нина опустила винтовку. Встала. Ноги подкашиваются. Рашид ловит ее. Обнимает.
— Ты сделала это! — шепчет он. — Ты безумная, но ты сделала это!
Хакани медленно подходит к Нине. Смотрит ей в глаза. Долго. Потом убирает свой автомат.
— Аллах дал тебе руки воина! — говорит он тихо. — Ты не просто мать. Ты львица!
Он щелкает пальцами.
— Приведите пленных!
Колени подогнулись. Нина упала на землю. Не от боли, от облегчения. Руки дрожали. Все тело дрожало. Адреналин выходил. Оставлял пустоту. Холодную, глубокую. Рашид держал ее за плечи.
— Дыши, — говорил он. — Просто дыши. Ты жива. Слышишь? Жива.
Она слышала, но не верила. Толпа расступилась. Двое бойцов пошли к дальнему краю лагеря, к землянке, к яме. Нина смотрела, не мигая. Сердце билось. Громко. Слишком громко. Сейчас. Сейчас она увидит. Живого или мертвого. Но увидит.
Из ямы вывели двоих. Первый, высокий, худой, истощенный. Борода длинная, грязная, одежда лохмотья. Форма ВДВ, но порванная, выцветшая, босой. Шрам на лбу, старый, светлый, голубые глаза. Нина встала. Ноги не держали, но она встала.
— Алеша!
Голос сорвался. Солдат поднял голову. Медленно, будто сквозь воду. Смотрел на нее. Не узнавал. Четыре месяца плена. Пытки. Голод. Мозг отключил память. Защита. Нина сделала шаг.
— Алеша! Это мама!
Его взгляд сфокусировался. Медленно. Губы дрогнули.
— Ма? Ма?
Голос хриплый, сломанный. Нина бросилась к нему, обхватила, прижала к себе. Он рухнул на колени. Она упала вместе с ним. Держала его голову, целовала лоб, щеки, руки.
— Алеша! Сынок! Мама здесь! Мама пришла! Все кончилось! Все!
Он плакал, она плакала. Оба плакали, не стыдясь, не скрываясь. Мать и сын, воссоединенные через ад. Рядом стоял второй солдат, рядовой, совсем молодой, лет девятнадцати, может, двадцати. Контужен, глаза пустые. Качался на ногах. Нина обернулась, посмотрела на него.
— Как тебя зовут? — спросила она.
Солдат молчал, смотрел в пустоту.
— Игорь, — ответил Алеша хрипло. — Рядовой Кузнецов Игорь, 19 лет, из Тулы.
Нина встала, подошла к Игорю, обняла его тоже.
— Мы всех заберем, — прошептала она. — Всех, обещаю.
Игорь не ответил, но прижался к ней, как ребенок к матери. Хакани стоял в стороне, наблюдал молча. Потом приказал.
— Дайте им воды, хлеба, одежду.
Бойцы принесли фляги, лепешки, старые, но чистые рубахи. Алеша пил жадно, давился. Нина держала флягу, помогала.
— Медленно, — говорила она, — медленнее. Желудок не привык.
Он кивал, слушался, как маленький. Игорь пил тоже, механически, не чувствуя вкуса. Нина повернулась к Хакани, достала крест из-под рубашки, сняла цепочку, протянула.
— Держи! Обещание, обещание!
Хакани взял крест, посмотрел на распятие. Потом вернул.
— Оставь, — сказал он. — Ты заслужила его сегодня.
Нина не ожидала.
— Но…
— Ты стреляла как воин, — перебил Хакани. — Не как женщина, не как мать, как воин. Аллах дает таким людям право жить, даже если они враги. — Он сделал паузу. — Но дорога обратная три дня через горы. Там другие банды. Они не знают о нашей сделке. Они убьют вас за русскую форму.
— Тогда дай нам оружие, — сказала Нина. — Я доведу их до советских постов.
Хакани усмехнулся.
— Ты действительно безумная львица.
Он приказал бойцам.
— Дайте им три АКМ, патроны, воду, еду на три дня, проводника до первого перевала.
Потом посмотрел на Нину в последний раз.
— Если встретимся снова на поле боя, я буду стрелять в тебя. Но сегодня ты свободна. Иди с миром.
Нина кивнула.
— Если встретимся, я буду стрелять в тебя тоже. Но сегодня спасибо.
Хакани отвернулся. Ушел в палатку. Они вышли из лагеря через час. Нина, Рашид, Алеша, Игорь. Проводник, молодой боец по имени Юсуф. Алеша шел, опираясь на мать. Нога болела. Рана старая, но не зажила. Гноилась. Игорь шел за ними. Молча. Автомат в руках. Но пальцы не на спуске. Он не осознавал, где он. Рашид вел их старой тропой. Узкой. Каменистой. В обход блокпостов. Юсуф шел впереди, оглядывался постоянно, нервничал.
— Здесь часто засады, — говорил он по-русски. — Надо быстро.
Нина кивала, поддерживала сына. Он был легкий, слишком легкий, кожа до кости.
— Мама, — шептал он, — как ты... как ты нашла меня?
— Потом расскажу, — отвечала она. — Сейчас иди, просто иди.
Они шли до заката, остановились в узком ущелье, между скал, развели маленький костер, спрятали в расщелине, чтобы не видно было издалека. Юсуф сварил чай, раздал лепешки. Алеша ел медленно, жевал долго, желудок отвык от нормальной еды. Нина сидела рядом, держала его за руку, не отпускала.
— В лагере остались еще пятеро, — сказал Алеша тихо. — Наших. Парни из разведроты. Хакани держит их отдельно. Для обмена.
Нина сжала его руку.
— Ты больше не вернешься туда. Никогда.
— Но они...
— Никогда, — повторила она жестко. — Ты сделал свое. Теперь моя очередь беречь тебя.
Алеша молчал, смотрел в огонь.
— Я думал, ты не придешь, — сказал он наконец. — Я думал, никто не придет, что меня забыли, списали, груз двести без тела.
Нина обняла его крепко.
— Десантники никогда не бросают своих. Твой отец говорил мне это каждый день. И я не бросила. Никогда не брошу.
Алеша прижался к ней. Как маленький. Как тогда, когда ему было шесть, и его провожали в школу в первый раз. Игорь сидел отдельно, смотрел в темноту, молча. Рашид подсел к Нине.
— Завтра дойдем до перевала, — сказал он тихо. — Там Юсуф вернется. Дальше мы одни. Еще два дня до советских постов, если повезет.
— А если не повезет?
Рашид не ответил, но рука его легла на автомат.
Второй день пути. Перевал был высоким, крутым, подъем тяжелый. Алеша шел медленно, задыхался, нога не держала, Нина поддерживала. Игорь шел следом, механически. Один шаг, второй, третий, без мыслей. Юсуф остановился на вершине перевала.
— Дальше я не иду, — сказал он. — Там зона других групп. Меня убьют, если увидят.
Рашид кивнул.
— Спасибо, передай Хакани, мы помним его слово.
Юсуф развернулся, ушел обратно, исчез за поворотом. Они остались вчетвером. Нина, Рашид, Алеша, Игорь. Четверо против гор, против войны, против судьбы. Рашид повел их вниз, по узкой тропе, вдоль ущелья. Тихо, осторожно.
Засада появилась на второй час спуска. Внезапно. Автоматные очереди впереди. Трассеры. Крики на пушту. «Стой! Кто идет? Убьем всех!» Рашид остановился. Поднял руку.
— Мы под защитой Хакани! — крикнул он.
Ответ.
— Хакани здесь нет! Бросайте оружие!
Нина толкнула Алешу за валун. Игоря тоже. Автомат в руках. Предохранитель снят. Рашиду.
— Скажи им, если хотят нас убить, мы не сдадимся просто так.
Рашид крикнул что-то на пушту. Ответ – очередь. Пули забарабанили по камням. Нина подняла автомат. Выстрелила. Короткая очередь. Вверх. В скалы. Ответный огонь. Сильный. Откуда-то справа. Алеша слабым голосом.
— Мама, дай мне автомат, я могу!
— Нет!
Нина оттолкнула его.
— Ты уже достаточно воевал!
Она стреляла, держала их на расстоянии, но патронов оставалось мало. Два магазина, может, три. Рашид стрелял тоже, но их было мало, а бандитов много.
— Надо уходить! — крикнул он. — Вниз! В ущелье!
Нина схватила Алешу за руку. Рашида, Игоря. Они побежали. Пули свистели над головами. Камни взрывались под ногами. Запах пороха. Пыль. Крики сзади. Впереди поворот. Скалы. Темнота. Они нырнули за угол. И замерли.
Впереди – грохот двигателей, свист РПГ, автоматные очереди, пикапы с черными флагами, бойцы Хакани. Они врезались в засаду. Короткая, жестокая перестрелка. Бандиты бежали. Или падали убитыми. Один из бойцов Хакани подъехал к Нине.
— Командир сказал, проводить до советских постов, — сказал он. — Мы клятву держим.
Нина выдохнула. Алеша рухнул на землю, задыхался, плакал от облегчения. Игорь стоял, неподвижно, не понимал, что произошло. Рашид обнял Нину.
— Ты самая везучая сумасшедшая, которую я встречал, — прошептал он.
Нина не ответила, просто держала сына за руку, крепко. Они остались живы, пока. Бойцы Хакани проводили их до края контролируемой зоны, молча, без слов. Остановились на гребне холма. Внизу, в долине, советский блокпост. Видны вышки. Колючая проволока. БТР у ворот. Флаг. Старший боец показал рукой вниз.
— Дальше сами. Аллах с вами.
Пикапы развернулись. Уехали обратно в горы. Растворились в сумерках. Нина, Рашид, Алеша и Игорь остались одни. Последние 500 метров. До дома. До конца. Они шли медленно. Алеша едва держался на ногах. Игорь шел рядом, поддерживал его. Нина впереди. Автомат на плече. Руки подняты. Чтобы видели, не враги. Рашид сзади. Тоже руки вверх.
Блокпост заметил их быстро. Крик с вышки.
— Стоять! Кто идет?
Нина остановилась.
— Свои! — крикнула она по-русски. — Гражданские! С пленными!
Пауза. Потом:
— Подходите медленно! Руки на виду!
Они пошли. Медленно. Осторожно. Ворота открылись. Выбежали солдаты. Автоматы наготове. Молодой лейтенант впереди. Он увидел Алешу. Форму ВДВ. Истощенное лицо. Бороду. Остановился.
— Кто вы? — спросил он резко.
Алеша выпрямился. Из последних сил. Голос хриплый, но твердый.
— Сержант Суворов! 345-й полк ВДВ! Пленный! Это моя мать!
Лейтенант опустил автомат. Смотрел на них. Не верил глазам.
— Как? Как это возможно?
— Долгая история, — сказала Нина. — Есть медики?
Лейтенант очнулся. Щелкнул пальцами.
— Санитары, быстро! Двое раненых!
Медики прибежали с носилками. Алеша сел сам. Отказался лежать.
— Я дойду, — сказал он упрямо.
Игоря положили. Он не сопротивлялся. Лежал с открытыми глазами. Смотрел в небо. Молчал. Офицеры окружили их. Вопросы. Много вопросов. Рашида увели отдельно. Под конвоем. Проверка. Нину провели в штаб. Маленькая комната, стол, стулья, карта на стене, портрет Андропова. Алешу и Игоря повели в медпункт. Нина смотрела им вслед, пока не скрылись за углом. Потом села на стул и заплакала. Тихо, без всхлипов. Просто слезы текли по щекам. Офицер, сидящий напротив, смотрел молча. Не мешал. Потом протянул фляжку. Водка.
— Выпейте, — сказал он. — Заслужили.
Нина выпила залпом, обожгло горло.
— Вы... как вы это сделали? — спросил он наконец.
Нина вытерла слезы, посмотрела на него.
— Я обещала мужу никогда не бросать своих!
Офицер кивнул.
— Десантница? Жена десантника. Это почти одно и то же.
***
Военный госпиталь в Кабуле, три дня спустя. Белые стены, запах лекарств и хлорки. Тишина, спокойная, мирная. Алеша лежал на кровати, под капельницей. Врачи говорили, месяц на восстановление, может два. Истощение, обезвоживание, инфекция в ране. Но он выживет. Игорь лежал в соседней палате. Контузия тяжелая, психологическая травма. Отправят домой, в госпиталь в Союзе, там разберутся. Нина сидела между их кроватями, держала руку сына, не отпускала.
Дверь открылась. Вошел генерал-майор, тот самый, из штаба, из начала пути. Посмотрел на нее, потом медленно отдал честь.
— Товарищ Суворова, — начал он, голос хриплый. — Я не верил, прошу прощения.
Нина кивнула.
— Я тоже не верила, но обещание есть обещание.
Генерал достал из кармана бумагу, положил на тумбочку.
— Мы представим вас к награде за спасение советских солдат из плена.
Нина посмотрела на бумагу, усмехнулась.
— Оставьте себе. Мне нужна только одна бумага. На увольнение сына из армии. По ранению. Сейчас.
Генерал кивнул.
— Будет сделано. Обещаю.
Он отдал честь снова. Развернулся. Вышел. Алеша открыл глаза. Посмотрел на мать.
— Мама, там остались еще пятеро. Наших парней. Я знаю, где их держат.
Нина погладила его по голове.
— Ты больше не вернешься туда. Никогда.
— Но они...
— Я знаю.
Ее взгляд был холодным, решительным.
— Но это не твоя война больше.
Алеша закрыл глаза, устал спорить. Нина смотрела в окно, на горы вдали, на Гиндукуш. Серый, безжалостный, вечный. Где-то там еще пять пленных, пять сыновей, пять чьих-то Алеш. Ее взгляд стал жестче. Если понадобится, она вернется. Но сейчас ее сын в безопасности, и этого достаточно. Пока.
Аэропорт Кабула. Неделю спустя. Военный транспортник Ан-12 на взлетной полосе. Двигатели ревут. Готов к вылету. Нина, Алеша и Игорь у трапа. Алеша в чистой форме. Выбрит. Накормлен. Но все еще худой. Тень прошлого в глазах. Навсегда. Игорь рядом. Молчаливый. Взгляд пустой. Врачи говорят, со временем пройдет. Может, пройдет. Рашида отпустили. За помощь. За риск. Дали денег. Отправили домой. В свою деревню. Где-то на севере. Он попрощался коротко. По-мужски. Обнял Нину.
— Ты безумная, — сказал он. — Но я рад, что встретил тебя.
— Я тоже.
Он ушел. Растворился в толпе. Нина поднималась по трапу. Алеша шел рядом. Держал ее за руку. Он обернулся. Посмотрел на горы в последний раз. На Гиндукуш. На Кандагар. На ад, где он провел четыре месяца.
— Мама, — сказал он тихо. — Там остались парни. Живые. Я слышал их голоса. Ночами. Они кричали.
Нина остановилась. Посмотрела на него.
— Я знаю, — сказала она. — Но ты больше не вернешься туда. Никогда.
Алеша молчал. Потом кивнул.
— Хорошо.
Они вошли в самолет. Сели. Пристегнулись. Двигатели заревели громче. Самолет тронулся. Разбег. Взлет. Кабул уходил вниз. Горы уходили вниз. Афганистан уходил вниз. Нина смотрела в иллюминатор. Алеша заснул, прислонившись к ее плечу. Она достала крест. Сжала в руке. Теплый. Всегда теплый.
— Михаил, — прошептала она. — Я забрала его. Живым. Как обещала.
Самолет набирал высоту. Облака закрыли землю. Война осталась внизу. Но Нина знала. Война никогда не остается внизу. Она приходит домой. В снах. В криках по ночам. В пустых взглядах сыновей. Она посмотрела на Алешу. Он спал, но дергался. Во сне видел что-то. Плохое. Она обняла его. Крепко.
— Все кончилось, — прошептала она. — Ты дома. Ты в безопасности.
Но знала. Это неправда. Война никогда не кончается. Для тех, кто ее пережил.
Свердловск. Месяц спустя. Квартира. Маленькая. Двухкомнатная. Чистая. Тихая. Алеша сидел у окна. Смотрел на улицу. На снег. На детей, играющих во дворе. Не говорил много. Ел мало. Спал плохо. Просыпался ночами. Кричал. Звал товарищей по именам. Нина приходила. Обнимала. Успокаивала.
— Ты дома, — говорила она. — Ты в безопасности.
Он кивал. Но не верил. Днем она работала. Инженером. На заводе. Как раньше. Но вечером возвращалась. Готовила ужин. Сидела с сыном. Молча. Просто рядом. Иногда он говорил. О плене. О пытках. О товарищах, которые умерли рядом с ним. О пятерых, что остались. Нина слушала. Молча. Держала его за руку. Один раз он спросил.
— Мама, ты бы вернулась? За другими?
Нина посмотрела на него. Долго.
— Не знаю, — ответила она честно. — Я обещала твоему отцу забрать тебя. Я сдержала. Остальное не знаю.
Алеша кивнул.
— Я бы вернулся, — сказал он тихо. — Если бы мог. Я бы вернулся.
Нина сжала его руку.
— Но ты не можешь. Ты дома. И это твоя война теперь. Война за себя. За жизнь после.
Алеша закрыл глаза.
— Это тяжелее, чем там.
— Знаю.
Они сидели молча, долго. За окном шел снег. Тихий, белый, чистый. Как будто война была на другой планете. Но Нина знала. Война всегда рядом. В каждом крике по ночам. В каждом пустом взгляде сына. В каждом воспоминании о тех, кто остался там. Навсегда.
Нина стоит у окна. В руках крест. Золотой. Потертый. Она смотрит на горы за городом. Уральские горы. Не Гиндукуш, но все равно горы. И думает. О пятерых пленных. О том, что обещания бывают разные. О том, что материнская любовь не знает границ. О том, что иногда, очень редко, но иногда, любовь побеждает войну. Ее голос тихий, как молитва.
— Война забирает детей у матерей. Но иногда, иногда матери забирают детей у войны.
Ветер гудит в окне. Афганский или уральский, уже не различить. Далекий, печальный, вечный.