Ева не спала до трёх ночи. Зубы — верхние клыки, самые тяжёлые. Она плакала, я носила её по комнате, Костя вставал, мы менялись, потом она уснула у меня на плече, и я боялась пошевелиться, чтобы не разбудить. В шесть утра — будильник. В семь — ясли. В восемь — офис.
Блузка — белая, выглаженная. Я теперь глажу каждый вечер, потому что в декрете отвыкла от офисной одежды, и мне важно выглядеть так, будто я не провела ночь с орущим ребёнком на руках. Будто я — профессионал. Будто эти полтора года не изменили ничего.
Они изменили всё.
Шесть лет я работала в этой компании. Бухгалтерия. Начала с помощника бухгалтера, через два года — бухгалтер, ещё через полтора — старший бухгалтер. Пятьдесят восемь тысяч зарплаты, кабинет с окном, подчинённая — Света, двадцать девять лет, умная, старательная. Годовые отчёты, квартальные закрытия, налоговая, аудит — всё через меня. Две грамоты — «За профессионализм», «За преданность компании». Рамки висели на стене у стола.
Потом — декрет.
Полтора года. Ева родилась в октябре, маленькая, крикливая, моя. Первые три месяца я не помню — всё слилось в один бесконечный день из кормлений, пелёнок, недосыпа. Потом стало легче. Потом — ещё легче. Потом Еве исполнилось полтора, и я вышла на работу.
Вернулась — а место занято.
Не буквально. Буквально — стол мой, стул мой, компьютер мой. Но за соседним столом — где раньше сидела Света — сидит девочка. Двадцать четыре года, светлые волосы, маникюр. Зовут Кристина. Племянница Павла Игоревича. Директора.
Света теперь сидит у окна, на моём старом месте. А Кристина — на её.
Должность Кристины — старший бухгалтер.
Моя должность — просто бухгалтер. Без «старший». Без Светы в подчинении. Без пятидесяти восьми тысяч.
Сорок две тысячи, — сказала мне HR Наталья в первый день. — Временно. Пока вольёшься в рабочий ритм. Ты же понимаешь, полтора года — это много. Всё изменилось.
Всё изменилось. Кроме того, что я — тот же специалист, с тем же опытом, с теми же двумя грамотами в рамках.
Я согласилась. Потому что Ева — в яслях, Костя — один не вытянет, и мне нужна работа. Любая работа. Эта — хотя бы знакомая.
Два месяца я работала. Приходила вовремя, уходила вовремя, делала свою работу — теперь чужую работу, работу уровнем ниже. Таблицы, которые я делала три года назад. Задачи, которые я давала Свете. Кристина сидела рядом, стучала ноготками по клавиатуре, спрашивала меня: «Алён, а тут как?» — и я объясняла. Потому что она не знает. Потому что её наняли не за знания — за родство.
Два месяца я ждала, что «временно» закончится. Что меня вызовут, скажут: «Алёна, ты молодец, вот твоя должность, вот твоя зарплата, извини за недоразумение».
Не вызвали.
Сегодня — я сама пришла.
Кабинет Павла Игоревича — на втором этаже, угловой, с кожаным диваном и картиной маслом. Он сидел за столом, крутил кольцо на мизинце — привычка.
Алёна, да, заходи. Что у тебя?
Я села напротив. Руки — на коленях. Спина — прямая. Ева плакала до трёх ночи, но я — здесь, в белой блузке, с прямой спиной.
Павел Игоревич, я хочу обсудить мою должность. Я была старшим бухгалтером до декрета. Сейчас — просто бухгалтер. Зарплата меньше на шестнадцать тысяч. Мне сказали «временно». Прошло два месяца. Ничего не изменилось.
Он откинулся в кресле. Посмотрел на меня. Не зло — снисходительно. Как на ребёнка, который не понимает очевидного.
Алён, ну ты же понимаешь. Полтора года не работала. Надо войти в ритм. Привыкнуть. Мы же не можем сразу тебя на старую позицию — там Кристина сейчас, она освоилась.
Кристина — ваша племянница.
Он моргнул. Один раз. Я не должна была это говорить. Все знают, но никто не говорит.
Ну и что? Она справляется.
Я была в декрете. Это не отпуск.
Он улыбнулся. Той улыбкой, которая значит «сейчас я тебе объясню».
Ну, по факту-то отпуск, Алён. Дома сидела. С ребёнком, да, но всё равно — не работала. Отдыхала.
Отдыхала.
Я сжала руки под столом. Ногти впились в ладони. Отдыхала — когда Ева не спала первые три месяца. Отдыхала — когда у неё были колики, и я носила её часами. Отдыхала — когда у меня трескались соски от кормления, и я плакала в ванной, потому что больно, потому что устала, потому что никто не говорил что будет так тяжело.
Отдыхала.
Я хочу вернуть свою должность, — сказала я. Голос ровный, руки — под столом, никто не видит. — Я её заслужила. Шестью годами работы. Тремя годовыми отчётами, которые я вытягивала ночами. Двумя грамотами. Это — не отпуск.
Он перестал улыбаться. Крутанул кольцо на мизинце.
Алёна, я вам скажу честно.
Он всегда так говорит — «я вам скажу честно» — перед тем как сказать гадость. Я знала. Шесть лет — научилась.
Вы должны быть благодарны, что мы вас вообще взяли обратно. Многие после декрета работу ищут месяцами. А вы — вернулись. На своё место. Ну, почти на своё.
Благодарна.
Я должна быть благодарна, что мне вернули работу, которая — моя. По закону. По договору. По всему, что написано в Трудовом кодексе, который он, видимо, не читал.
Дверь кабинета была открыта. Тамара Васильевна — главбух, моя начальница — сидела за своим столом, через коридор. Слышала. Молчала. Она всегда молчит, когда Павел Игоревич говорит. Все молчат.
Так что давайте без претензий, — он махнул рукой, — работайте, показывайте результат, а там посмотрим.
Жест — «свободна». Как официанту. Как уборщице. Как человеку, который не заслуживает разговора.
Я не встала.
Сидела в кресле напротив него. Руки — на коленях, не под столом. Пусть видит, что не трясутся.
Павел Игоревич.
Он поднял брови.
Декрет — это не отпуск. Это законное право, закреплённое Трудовым кодексом. Статья двести пятьдесят шесть, если вам интересно.
Он открыл рот.
За мной сохраняется должность. Моя должность — старший бухгалтер. Не «почти». Не «посмотрим». Моя. По закону.
Алёна—
Вы посадили на неё вашу племянницу. Я понимаю, семья. Но это не повод нарушать мои права.
Он побагровел. Кольцо на мизинце крутилось быстрее.
Я не должна быть благодарна, что меня «взяли обратно». Меня обязаны были взять обратно — на мою должность, с моей зарплатой. Это не ваша милость. Это — закон.
Тишина. За дверью Тамара Васильевна смотрела в монитор. Очень внимательно смотрела в монитор.
Я буду писать в трудовую инспекцию.
Павел Игоревич встал. Резко, стул отъехал назад.
Ты мне угрожаешь?
Нет. Я вам сообщаю. О своих действиях. Шесть лет работы. Две грамоты. Три годовых отчёта, которые я вытягивала ночами, пока вы были в отпуске — в настоящем отпуске, не в декрете. Это — не «дома сидела». Это — я.
Я встала. Ноги держали. Удивительно — я думала, что упаду, но ноги держали.
Вышла из кабинета. Прошла мимо Тамары Васильевны. Она подняла глаза — на секунду, коротко. Потом опустила. Ничего не сказала.
В туалете я закрылась в кабинке и простояла пять минут. Руки тряслись. Теперь, когда никто не видел — тряслись.
Вечером написала в трудовую инспекцию. Всё — по пунктам. Должность, зарплата, декрет, племянница. Даты, факты, статьи закона. Шесть лет бухгалтерии — документы я составлять умею.
Проверка была через две недели.
Пришли двое — мужчина и женщина, с папками, с бланками. Сидели в переговорной, вызывали по одному. Меня. Тамару Васильевну. Наталью из HR. Павла Игоревича.
Он вышел красный. Смотрел на меня — не сквозь, в меня. Злой, непонимающий. Как тогда, в кабинете.
Через неделю — приказ. «Восстановить в должности старшего бухгалтера». Зарплата — пятьдесят восемь тысяч. Как было.
Кристину перевели в другой отдел. Не уволили — куда ж уволить племянницу. Но — убрали. Из моего кабинета, с моего места.
Света снова сидит рядом. Смотрит на меня — не понять, как. То ли как на героя, то ли как на сумасшедшую. Она планирует ребёнка — я знаю, она рассказывала. Теперь, наверное, боится ещё больше.
Павел Игоревич со мной не разговаривает. На планёрках обращается к Тамаре Васильевне, даже если вопрос ко мне. Смотрит сквозь. Как будто меня нет.
Тамара Васильевна после того разговора — после того, как я вышла из кабинета — догнала меня в коридоре. Тихо, чтобы никто не слышал:
Алён. Ты правильно сделала. Я бы не смогла.
Она работает здесь двадцать три года. Она — не смогла бы.
Я работаю. Делаю своё дело. Таблицы, отчёты, налоговая, аудит. Всё как раньше. Как до декрета.
Ева пошла в ясли. Зубы прорезались — все четыре клыка. Спит лучше. Я тоже сплю лучше. Костя говорит: «Ты молодец». Я говорю: «Я просто сказала то, что должна была сказать два месяца назад. Или четыре года назад. Или шесть».
Через полгода я уволюсь. Не из-за Павла Игоревича. Не из-за Кристины. Из-за того, что теперь знаю себе цену. И эта компания её не платит. Не потому что денег мало — потому что уважения нет.
Племянница, директор, трудовая инспекция. Война. Можно было тихо отработать год. Восстановить доверие. Показать результат. Вернуть должность без скандала, без проверок, без приказов.
Можно было — как все. Терпеть, ждать, надеяться.
Или я правильно сделала?
***
Вам понравится: