— Когда сойдутся лед и пламя, — вздыхала Марья Петровна. Она смотрела в окно на то, как ее невозмутимый сын Валентин пытается удержать за талию брыкающуюся невестку, пока она танцует на газоне под первым дождем.
Они и правда были разными. Валентин, плотный и основательный, домовито поправлял покосившийся штакетник. Агата же — худенькая, порывистая, с вечно развевающимися волосами — только что выбежала под ливень, потому что,
— Это же дождь, настоящий! Вы что, не видите?
Марья Петровна видела. И очень боялась, что её уютный дом не переживет этого урагана.
- Видим, но тебе 25 лет, Агата, дождь в твоей жизни явно не первый, чтобы так радостно под ним скакать. Вчера тоже был, ты же не скакала. У нас вообще последнюю неделю настоящие ливни зарядили, - вздохнула Марья Петровна
Первый год их брака прошел под девизом: «Валя, сделай так, чтобы я удивилась».
Валентин старался: удивил новым забором, отремонтированным крыльцом, теплым сараем для кур. Агата вежливо хлопала ресницами и вздыхала:
— Ну да, забор, класс. А я думала, мы уедем в ночь смотреть на звезды в чистом поле.
Валентин ночью, конечно, вез ее в поле, кутаясь в тулуп и прихватив термос, потому что
- Как это — ехать без чая? Ты замерзнешь, потребуешь теплого.
И он был прав, Агата, сбросив теплый плед, отправлялась любоваться на звезды, а сделав пару шагов от машины, выдохнув:
- Красотааа, - уже через пару минут начала стучать зубами от холода, залезала в машину, куталась в плед и пила чай, заботливо прихваченный Валентином. Даже не глядела на такие нужные ей еще полчаса назад звезды.
Потом родился Вадик. Приехав из роддома, Агата торжественно вручила кряхтящий сверток Марье Петровне.
— Нате вам, — сказала она. — Воспитывайте, вы же так внука хотели. А мне надо в себя прийти, я личность свободная, ЭТО мне мешает, между прочим.
Марья Петровна онемела, но куль с внуком приняла. И, надо сказать, привязалась к мальчишке. Вадик рос тихим, задумчивым, похожим на отца. Но когда в комнату влетала Агата, пахнущая духами и ветром, он замирал и смотрел на нее с таким обожанием, будто она была не матерью, случайно забежавшей переодеться, а сошедшей с небес феей.
— Мама, — он бежал к ней, протягивая руки
— Ага, — кивала Агата, на ходу жуя яблоко. — Иди, Вадик, к бабушке, не до тебя мне, не трогай меня.
Она отодвигала сына, как какую-то табуретку, и шла заниматься своими делами.
Через два года родилась Сонечка. Девочка родилась копией Агаты: та же острая мордашка, тот же непокорный вихор и пронзительный голос. Агата, взглянув на дочь, как-то смягчилась.
— Ой, — сказала она. — Это ж я, маленькая.
И началось. Агата, которая не подошла к Вадику, если он просто падал, теперь с носилась вокруг Сони, впадал в панику на каждый чих. Отсветы любви к Соне иногда падали и на Вадика, Агата могла его погладить по голове.
Вадик радовался любой вспышке маминого внимания, как цветок — редкому солнцу.
Марья Петровна, которая в одиночку убирала за семьей сына, готовила на всех, стала уставать. Однажды она осторожно завела разговор с невесткой:
— Агаточка, может, поможешь мне с уборкой? Или супчик сваришь?
Агата удивленно вскинула брови, поправляя Соне шапочку.
— Суп? Марья Петровна, я замуж выходила не в домашнее рабство. Я шла за любовью. Супы — это Ваша стихия, как и уборка. Я должна украшать жизнь, а не всем этим заниматься.
Валентин вздыхал, помогал маме, Агату не заставлял ничего делать.
- Мама, просто она еще не повзрослела. Она все поймет, все будет у нас.
Марья Петровна только рукой махала:
- И за что ему такая любовь привалила? Эх, сынок.
Марья Петровна уехала к сестре на полгода. Сестра тяжело заболела, и Марья Петровна, собрав тревожный чемоданчик, отбыла на поезде, наказав Валентину:
- Ты там смотри, за порядком следи. Всухомятку не питайтесь, знаю я твою Агату. Суп ты варить умеешь.
Валентин кивал:
- Да чего там, не маленькие.
Через две недели в доме царил жуткий бардак: та самая ситуация, когда тапочки начинали прилипать к полу от грязи, на кухне гора посуды в раковине достигла критической отметки и начала угрожающе крениться.
Обедов не было. Валентин, помня мамин наказ, по ночам, после смены, стоял у плиты и варил макароны, тушил картошку, иногда даже жарил котлеты. Он приходил с работы, надеялся на горячий ужин, а находил пустой холодильник, грязную кастрюлю из-под утренней овсянки (которую Агата сварила только себе и Соне, потому что «они же девочки, им надо»), и гору тарелок в раковине.
Агата ела прекрасно. Валентиновы котлеты уплетала за обе щеки, но тарелку за собой оставляла там, где ела: на журнальном столике, на подоконнике, один раз — в шкафу с бельем.
Вадик, второклассник, уже научился разогревать макароны в микроволновке и даже жарить яичницу. Соня, готовящаяся к школе, виртуозно орудовала чайником и делала бутерброды, но посуду за собой, глядя на маму, тоже не мыла.
Валентин ночами стал мыть полы, загружал посуду в посудомойку, ворча, что даже маленький Вадик это в состоянии сделать, а Агата и Соня просто ленились.
И тут Валентина все достало.
Однажды вечером он пришел с работы, уставший как собака, открыл холодильник, а там пусто. Агата сидела в кресле, читала Соне книжку про фей и даже не обернулась. Вадик делал уроки.
Валентин молча взял тряпку, вымыл посуду, протер пол и пошел варить суп. В час ночи он лег спать в комнате мамы. Агату ему видеть не хотелось.
А вскоре приехала Марья Петровна, сестра пошла на поправку.
Марья Петровна, соскучившись по дому, ворвалась в родные пенаты с чемоданом гостинцев и жаждой навести порядок.
Агата выплыла из комнаты в халате, с чашкой кофе.
— О, приехали, — сказала она без особой радости. — А мы тут уже привыкли без вас, так что лучше уезжайте обратно, вы нам мешаете.
Марья Петровна онемела. Она приехала в свой дом, доставшийся ей от матери, который был оформлен на нее. Слова застряли в горле от такой наглости.
Тут из кухни вышел Валентин.
— Агата, — сказал он устало, но твердо. — Это дом моей матери, прекращай этот цирк
— Ах, так, — Агата картинно взметнула бровь. — Я или твоя мать: выбирай. А пока ты думаешь, мы уезжаем. Я поеду у мамы поживу, детей заберу. И не дам тебе видеться, пока ты в мою пользу все не решишь.
— Агата, не глупи, — начал Валентин, но она уже вихрем ворвалась в комнату, покидала в сумку Сонины вещи, схватила дочь за руку, Вадика — за шкирку (тот только пискнул: «Мам, а портфель?») и вылетела из дома, хлопнув дверью так, что с полки упала кружка.
Стало тихо, только муха билась о стекло.
Марья Петровна медленно опустилась на табуретку.
— Валя, — прошептала она. — Я, может, и правда зря приехала?
Валентин посмотрел на мать и сказал:
— Мама, иди с дороги переоденься, в душ сходи, а я пока супчик тебе разогрею, чаю попьем.
Марья Петровна вздохнула.
Они сели за стол, словно ничего не произошло. Марья Петровна налила себе чаю, Валентин поставил перед ней тарелку с дымящимся супом. За окном медленно садилось солнце, и в косых лучах света было видно, как в воздухе танцуют пылинки, поднятые недавней суматохой.
— Сынок, давай поговорим, как ты дальше жить собираешься? — тихо спросила Марья Петровна, размешивая сахар в чашке. — Я серьезно.
Валентин потер переносицу, устало глядя в окно.
— Мам, я уже всё решил. Буду разводиться. Вадика попробую отсудить, но суд сразу не отдаст, посоветуюсь с юристами, - он махнул рукой в сторону двери, за которую полчаса назад вылетела Агата. — Пусть с Соней живет, раз они так похожи. Давай поговорим о чем-то другом.