Ноябрьский вечер, 1979 год. Промзона на окраине небольшого промышленного города. Туманное сырое утро. Ржавые корпуса автозавода темнеют массивами. Между ними узкий проход к заброшенному складскому ангару. Тусклый фонарь над двустворчатыми воротами дрожит желтым кругом света, не разгоняя темноту, а только выхватывая отдельные детали. Мокрый щебень, лужи, пятна машинного масла на бетоне. Внутри ангара холодно так, что при дыхании видно пар. Сырая сталь, запах старой смазки и сырого дерева. Где-то в углу потрескивает электроплитка, слабый горячий кружок в мире железа. Вдоль стены старые ящики с потускневшими надписями, свернутые транспортерные ленты, мотки ржавой арматуры.
В центре, под одинокой лампочкой на длинном проводе, стоит тяжелый деревянный стол. На нем папка с потертыми серыми обложками, старый заводской штамп в металлической подставке, пару листов с размашистой синей надписью. Тень от лампочки режет пространство пополам. Свет и полумрак. Андрей Погодин, 32 года. В потертой телогрейке поверх темной рубашки сидит на табурете, слегка нависнув над столом. Руки лежат на столешнице, спокойные, неподвижные. На костяшках тонкие белесые шрамы. Волосы коротко острижены, виски чуть тронуты ранней сединой. Лицо обычное, заводское, с резкими скулами, только глаза. Темные, усталые, в которых будто застыли годы недосыпа и что-то тяжелое, неотменяемое.
Перед ним, по другую сторону стола на металлическом стуле, мужчина в дорогом по местным меркам костюме, но сейчас измятый, неуместный в этом сыром ангаре. Телосложение плотное, лет сорока пяти. Щеки обвисли, ворот рубашки слегка расстегнут, галстук сбит набок. Пот блестит на лбу, хотя в помещении холодно. Это Сергей Федорович Лаврин, начальник механосборочного цеха автозавода, человек с именем в городе. Он нервно сглатывает, косится по сторонам, вздрагивает от любого звука, от капли, упавшей с потолка на железный лист, от скрипа старой балки. В ангаре пусто, только они вдвоем. И лампочка, которая то едва заметно гаснет, то снова разгорается, как будто тоже не решается, что делать дальше.
— Андрей. — Голос Лаврина дрожит, но он пытается придать ему твердость. — Ты пойми. Тогда было другое время. Молодые. Никто же не думал, что все так обернется.
Андрей чуть наклоняет голову, молчит. На столе перед ним лежат три фотографические карточки, чуть выцветшие. На одной — две девчонки-подростка в одинаковых платьях, обнявшись на фоне облезлой стены коммунальной квартиры. На другой — аккуратная школьная линейка, хор пионеров на сцене. На третьей — серьезная девушка в белом халате возле больничной двери. На обороте черными чернилами: Надя и Лена Погодины. Аккуратный девичий почерк.
— Ты хоть скажи что-нибудь. — Лаврин шевелит руками, пальцы цепляются друг за друга. — Я же не один тогда. Это все глупость была. Никто, никто не хотел ей зла. Мы, мы просто перегнули.
Андрей смотрит на него. Долго. Тишина в ангаре звенит. Где-то далеко за стеной проезжает «Волга», звук мотора глухо доносится и затихает.
— Ты помнишь, как ее звали? — спокойно спрашивает Андрей, почти без интонации.
Лаврин отводит взгляд. Легкий скрежет. Он задел ногой ножку стула. Звук отзывается по всему ангару.
— Я... Прошло столько лет, Андрюша. Людей через цех сколько прошло. — Он бессмысленно улыбается. — Давай не будем. К чему это?
— Два имени, — перебивает Андрей тихо. — Всего два. Тебе же тогда хватило памяти на них. На лестничной площадке, помнишь?
Лаврин резко зажмуривается. Пальцы сжимаются в кулаки, потом снова разжимаются.
— Я не... Я не хотел, чтобы так вышло. — Он сбивчиво дышит. — Ты пойми. Если сейчас все всплывет. Семья. Должность. Дети. Ты же не такой, Андрей. Ты всегда был нормальным парнем. Не. Не делай глупостей.
Снаружи по крыше начинает барабанить мелкий дождь. Капли стучат по железу ровно, навязчиво. Андрею кажется, что это отмеряет время. Секунда. Еще одна. Еще. Он медленно берет одну из фотографий. Проводит большим пальцем по лицу девушки в белом халате.
— Она тоже думала, что вокруг нормальные люди, — негромко говорит он. — Что по ночам в подъездах ничего страшного не происходит. Что милиция разберется. Врачи помогут. Начальство защитит.
Лаврин судорожно вздыхает.
— Тогда... Тогда никто не стал бы... Ты сам знаешь... — Он сморщивается. — Делать заявление, поднимать шум. Там наверху бы не поняли. У меня план, отчетность, социальные соревнования, доска почета. Я не мог.
Андрей на секунду прикрывает глаза. Внутри словно отзываются голоса прошлого. Ночные шаги по деревянному коридору коммуналки. Шепот за стенкой. Плач в подушку. Гул очереди в приемном покое больницы. Шорох бумаг в кабинете старшего лейтенанта милиции. Чужие подписи там, где должен был быть хотя бы один человеческий поступок.
— Ты не мог, — повторяет он, — а она не могла больше жить. Вот и все.
Он поднимается из-за стола. Стул тихо скребет по бетонному полу. Андрей подходит ближе к Лаврину, так что свет лампочки падает им обоим на лица. Глаза Андрея теперь совсем близко. В них нет вспышки, нет крика. Там только усталость и какая-то окончательная решимость.
— Три фамилии, — говорит он. — Твоя. Еще двух. Я их помню. Всю жизнь. Как вы стояли на лестнице, перегородив проход. Как смеялись. Как потом забыли.
Лаврин судорожно облизывает пересохшие губы.
— Я... Я все скажу, — торопливо бормочет он. — Назову любые фамилии, только... Ты же понимаешь, Андрюша, это ничего не вернет.
Андрей чуть наклоняет голову, словно прислушиваясь не к его словам, а к чему-то внутри себя. Дождь за стеной усиливается. Лампочка подрагивает. Он кладет перед Лавриным ту самую папку с серыми обложками. Та раскрывается, и на стол высыпаются аккуратно разложенные копии заявлений, справок, отказов, выписок. Везде одни и те же слова. В возбуждении уголовного дела отказать за отсутствием состава. Случай признан несчастным. По результатам служебной проверки нарушений не выявлено.
— Это то, что осталось от твоей глупости, — тихо говорит Андрей. — Бумаги, подписи, печати. А от нее... — Он замолкает.
В ангаре снова становится слышно только дыхание двух людей и стук капель по крыше.
— Ты спрашивал, зачем я все это делаю? — продолжает он спустя паузу. — Сам не знаю до конца. Я не верю, что что-то можно исправить. Не верю, что все это кому-то нужно. Но есть вещи, мимо которых нельзя пройти, даже если понимаешь, чем закончится.
Он делает шаг назад.
— Но чтобы понять, как тихая девчонка из коммунальной квартиры превратилась в чужой пункт в статистике, как брат, который не успел, стал человеком, сидящим сейчас перед тобой, нужно вернуться на 20 лет назад.
***
Конец 50-х. Хрущевские реформы только начинают менять фасад страны, но в глубине старых кварталов все по-прежнему. Серые фасады, обшарпанные подъезды, коммуналки с вечным запахом жареной картошки и кошачьей мочи. Трехэтажный дореволюционный дом у завода. В нем длинный темный подъезд с облупившейся зеленой краской, кривой лестницей из потертого дерева. На втором этаже коммунальная квартира из пяти комнат. Узкий коридор, где едва расходятся два человека. Общая кухня с двумя газовыми плитами, на каждой по три конфорки. В углу гудит старый холодильник ЗИС, внутри которого полки поделены на участки, на каждом фамилия, аккуратно выведенная химическим карандашом.
В одной из комнат, 18 квадратных метров, живут Погодины. Мать Анна Ивановна Погодина, 37 лет, медсестра в городской больнице. Худое лицо с упрямым подбородком, вечно собранные в пучок темные волосы, старый выцветший халат поверх ситцевого платья. Она исчезает из дома рано утром и возвращается поздно вечером. Пахнет карболкой, йодом и дешевым одеколоном, которым в больнице пытаются перебить запах лекарств. Отец Николай Степанович Погодин, 40 лет, слесарь на автозаводе. Крупные руки с черными от масла ногтями. Вечно смазанная спецовка, телогрейка, запах железа и махорки. Он приходит со смены усталый, но старается шутить. Таскает с завода то лишний болт, то кусок металла. На хозяйство пригодится.
У них трое детей. Старший, Андрей. К началу истории ему 12. Уже вытянулся, худой, нескладный, с вечно сбитыми коленями. В глазах внимательность. Сжимает губы, когда взрослые ругаются за стенкой. Он привык быть мужиком в доме, когда отец на ночной смене. И двойняшки: Надежда и Елена. По-домашнему Надя и Лена. Им по восемь лет. Похожие, как две капли воды, но для тех, кто их знает, отличить легко. У Нади чуть более светлые волосы. Она чаще улыбается, носит старый зеленый платочек, завязанный на затылке. Лена серьезнее, упрямей. У нее привычка прищуривать глаза, когда она о чем-то думает. Они ходят в одну школу, сидят за одной партой, вместе дежурят по классу и всегда держатся за руки, переходя дорогу.
Комната Погодиных — царство экономии и уплотнения. У стены железная кровать родителей. Рядом широкая раскладушка, где спят дети. Поперек, чтобы всем хватило места. В углу шкаф, в котором половина полок занята аккуратно сложенным бельем, а другая половина книгами, привезенными еще дедушкой из послевоенного Ленинграда. На подоконнике три горшка с геранью, важно просматривающих улицу. Утреннее время расписано по минутам. В 6.30 Анна Ивановна уже на кухне, в сером халате, ставит алюминиевую кастрюлю с перловкой и кидает туда кусочек тушенки, если удалось достать банку. Пахнет кашей, слегка подгоревшей на дешевом масле. Чай с заваркой, оставшийся со вчерашнего дня. За дверью слышно, как соседка, тетя Рая, ругается из-за чьей-то кружки на ее полке.
Коридор коммуналки — театр маленьких войн и маленьких союзов. Здесь обсуждают новости, ругают власть и тихо её же благодарят за выданную путевку в пионерский лагерь. На кухне вечно спорят из-за очереди к плите, из-за того, кто налил больше горячей воды, кто оставил крошки на столе. Но когда у кого-то из соседей беда, все сбегаются, несут кто что успел приготовить, сидят ночами, пока больной ребенок дышит сипло, а часы, казалось бы, остановились. Андрей растет в этом шумном тесном мирке, где тонкие стенки пропускают каждый шепот. Он рано понимает, в коммуналке нет чужих секретов. Зато и спрятаться негде. Любая ссора, любой смех. Общий.
В школе он не герой и не двоечник. Средний мальчик с задней парты, который быстро усваивает, что лучше молчать, чем лезть вперед с правдой. Однажды он попытался заступиться за одноклассника, которого дразнили колхозником, за старую шинель вместо пальто. Учительница только строго посмотрела и велела не устраивать буржуазных сцен. А через неделю отец сказал, сжимая губы: «Не высовывайся, Андрюха. У нас жизнь такая. Кто высунется, того прижмут». Надя и Лена, наоборот, тянутся к людям. Они любят петь на кухне, пока помогают маме мыть посуду, сочиняют свои игры, в которых коридор превращается то в палату больницы, то в вагон поезда, увозящий их куда-то далеко, где есть отдельная квартира и настоящая ванна. Только их.
В 60-е годы город постепенно растет. Строятся новые пятиэтажки. На заводе все громче говорят о перспективах, о планах, о социалистическом соревновании. На стендах в цехах вывешивают портреты передовиков производства. Среди них и Николая Погодина, который постоянно перевыполняет норму. Ему обещают комнату в новом доме. Вот только сдадим очередную очередь. Но жизнь не успевает выполнить обещанное. В один из зимних вечеров, когда детям чуть за десять, в больницу, где работает Анна Ивановна, привозят пострадавших после аварии на заводском участке. Она остается на внеплановую ночную смену, а утром домой возвращается не она, а два соседа в телогрейках со сжатыми лицами. Они несут в руках отцовскую шапку и маленький сверток с его личными вещами.
Смерть Николая Степановича становится первой трещиной, которая потом разойдется в пропасть. Официально все оформляют как несчастный случай. Нарушение техники безопасности, сам виноват. В заводской газете пишут небольшой некролог, обещают помощь семье. На деле – однократное пособие, которое исчезает среди возрастающих цен и бесконечных очередей. Андрей в тот день впервые видит, как заплакал взрослый мужчина, сосед дядя Гена, бригадир из отцовского цеха. Тот сидит на табурете у кухни, держит в руках алюминиевую кружку с чаем и повторяет: «Хороший мужик был. Хороший».
С этого момента Андрей перестает быть мальчиком. Он начинает подрабатывать после школы, разгружает вагоны, помогает на складе, таскает мешки с картошкой с базы. Его руки быстро становятся грубыми, как у отца. Надя и Лена чуть позже устраиваются пионервожатыми в соседний детсад. Анна Ивановна работает на износ. У нее меняется походка. В ней появляется тяжесть. Лицо худеет еще больше. По вечерам она сидит у окна коммунальной комнаты, штопает детские носки и смотрит в темный двор, где под единственным фонарем играют чужие дети.
Проходит несколько лет. Семья привыкает жить без отца. Боль притупляется, превращается в фоновый холод. Но у Нади складывается особое отношение к боли других людей. Она часто задерживается в больнице после уроков, помогает матери, носит утки, меняет воду, подает термометры. Ей нравится ощущать, что от ее движений кому-то легче. «Буду врачом», — говорит она однажды, вытирая руки о тонкое полотенце. — Или хотя бы медсестрой, чтобы люди не лежали одни. Лена слушает и кивает. Они давно уже привыкли, что мир делится на Надины мечты, Ленины планы. Лена думает о бухгалтерских курсах, о работе в плановом отделе. Ей не нужна чужая кровь. Ей достаточно цифр и аккуратных таблиц.
Андрей после восьмого класса уходит в ПТУ при автозаводе. В коммуналке к нему начинают относиться как к взрослому. Соседи просят помочь с розеткой, с дверным замком, с тяжелым шкафом.
В начале 1970-х ему уже 24. Он работает слесарем-сборщиком в том же цехе, где когда-то трудился отец. Надя и Лена поступают. Одна в медучилище, другая на вечерние бухгалтерские курсы при техникуме. Они все еще живут в одной комнате, по вечерам спорят из-за лампочки, кому готовиться, кому ложиться спать раньше. Но при этом все так же делят пополам кусок пирога с капустой из булочной по дороге домой и смеются над одними и теми же шутками. На первый взгляд, жизнь Погодиных складывается так, как складывалась жизнь тысячи семей в СССР. Тесно, тяжело, но с тихой надеждой на лучшее. Никто из них еще не знает, что в этом же городе работают другие люди. Те, для кого чужая теснота, чужая слабость и чужая беда — удобный фон для их собственных развлечений и решений.
***
Лето 1975 года. Город живет своей привычной жизнью. На заводе крутят планы, на улицах по вечерам слышно, как из открытых окон несутся голоса дикторов, рассказывающих о борющихся за мир и урожай ударниках. В очереди за колбасой обсуждают повышение цен и поступление в магазины новой партии польских сапог. Надежде и Елене по 20 лет. Надя заканчивает медучилище и получает распределение в ту же городскую больницу, где когда-то работала мать. Ее первое дежурство приходится на ночи. Тяжелые смены, когда палаты тихо стонут, а часы в коридоре тикнут так громко, что, кажется, слышно во всем здании. Она быстро учится отличать серьезный хрип от истерической жалобы. Научается не бояться вида крови, но бояться безразличия. Ей больно, когда она видит, как некоторые врачи относятся к пациентам, как к номерам в журнале.
Лена получает место в плановом отделе Облпотребсоюза. Бумаги, отчеты, планы, цифры, печати. Ей по-своему нравится эта строгая упорядоченность. На работе она сталкивается с другим миром. Миром распределения товаров, списков, специальных магазинов для своих. Там она впервые слышит фамилию Лаврин. Сергей Федорович, начальник механо-сборочного цеха, человек с хорошими связями в горкоме партии, у которого есть выходы на дефицит. У него два сына от разных браков. Старший, Алексей Сергеевич Лаврин, 23 года, инженер-наладчик, недавно вернувшийся после армии. Средний рост, плотный, аккуратный брюнет с модной по тем временам прической. Ходит в импортной рубашке, демонстративно носит часы Полет, курит Яву. На заводе про него говорят: сынок начальника, ему все можно.
Младший, Игорь Сергеевич Лаврин, 19 лет. Студент автодорожного техникума. Еще более обеспечен. Любит шумные компании. Вечера в заводском клубе, где после собраний устраивают танцы.
Третий важный персонаж— их приятель, Павел Юрьевич Стрельцов. 24 года, мастер участка, сын бывшего секретаря райкома. Его отец уже на пенсии, но связи остались. Павел высок, сухощав, с холодными серыми глазами. На его лице всегда легкая усмешка. Там, где Алексей просто пользуется своим положением, Павел умеет просчитывать последствия. Эти трое, Алексей, Игорь и Павел, образуют неформальную компанию, о которой в городе ходят слухи. Говорят, что они устраивают шумные застолья в заводском домике отдыха, что могут достать дефицитный магнитофон или финские сапоги, что в их компании любят бывать те, кто не хочет стоять в очередях.
В один из августовских вечеров Надя возвращается с вечернего дежурства. На плечах простой светлый плащ, на голове тот самый зеленый платочек. В руках сетка с хлебом и банкой тушенки. Время ближе к девяти вечера. Солнце уже село, но на дворе еще светло. Воздух теплый, пахнет пылью и раскаленным асфальтом. Она идет привычным маршрутом. От остановки, за заводской проходной, мимо серого здания Облпотребсоюза, через дворы. На углу возле гастронома она сталкивается с компанией молодых мужчин. Они смеются, курят, делят между собой бутылку армянского коньяка. У одного светлая Волга стоит неподалеку. Блестит на фоне дворовых москвичей и жигулей.
— Девушка, подождите! — звучит голос.
Надя оборачивается. Алексей Лаврин в голубой рубашке делает шаг к ней. Улыбка, уверенная, отработанная. Он словно заранее знает, что имеет право остановить любого.
— Вы в наш заводской медпункт не ходите? Лицо знакомое, — говорит он.
Надя чуть смущается, но отвечает спокойно.
— Я из городской больницы, только недавно. Может, видели?
Игорь подхватывает.
— Так это же замечательно. У нас тут, можно сказать, медицинская страховка появилась.
Он смеется. Остальные подхватывают. Павел молча наблюдает, слегка прищурившись.
— Давайте мы вас подбросим, — предлагает Алексей. — Куда вам? В какие края? Не дело, чтобы такая девушка в это время одна по дворам ходила.
Надя вежливо отказывает. Она привыкла добираться сама, да и город небольшой. Но Алексей настойчив. Ему нравится ощущение, что у него есть возможность решать за других. В какой-то момент Надя понимает, что спор становится неприятным и ускоряет шаг. Алексей делает еще пару попыток, но, заметив, что прохожие смотрят с любопытством, отступает.
— Ладно, — говорит он, — еще увидимся. Город маленький.
И действительно, они встречаются снова. Сначала случайно: на остановке, в магазине, у больницы. Потом Надя замечает, что Алексей будто специально подгадывает время, чтобы случайно оказаться рядом. Он приносит ей редкие апельсины, коробку птичьего молока, импортные колготки для сестер. Он легко входит в доверие, умеет слушать, умеет говорить правильные слова про труд простого человека, тяжелую работу медсестер.
Анна Ивановна относится к этому настороженно. Она видела за свою жизнь слишком много историй, где красивые слова заканчивались чужими слезами. Но Надя впервые чувствует, что кто-то обращает на нее внимание как на женщину, а не только как на работницу, дочь, сестру. Лена, наоборот, с первого взгляда не доверяет Алексею. Она видела его фамилию в списках на распределение дефицита. Видела, как он вел себя на заводских праздниках. Чуть слишком громко, чуть слишком уверенно. Тот, кто не привык слышать слово «нет».
В один из вечеров после семейного ужина, где на столе перловка с тушенкой, несколько соленых огурцов и черный хлеб, они втроем спорят на узкой кухне.
— Ты его не знаешь, — говорит Надя, откидывая со лба прядь волос. — Он нормальный. Да, у него отец начальник. И что? Все же не могут быть слесарями.
— Я вижу его отчеты, — спокойно отвечает Лена. — И вижу, кому у нас дают лишнюю путевку в дом отдыха, а кому нет. У таких людей все не просто так.
— Ты только и умеешь, что в бумагах копаться, — вспыхивает Надя. — Люди, не цифры.
Андрей молчит, слушает. Он видел Алексея пару раз на проходной. Тот всегда проходил, не показывая пропуск. В этом жесте было что-то, что Андрею не нравилось. Но он не вмешивается. Они уже взрослые. И он слишком привык не идти против тех, у кого есть фамилии. Так проходит несколько месяцев. Отношения Нади и Алексея остаются на уровне прогулок и разговоров. Он забирает ее после смены, иногда привозит к дому. В коммуналке шепчутся, но пока не осуждают. Может, ей повезет? Вырвется из наших стен.
Однажды Алексей говорит.
— У нас завтра в заводском клубе небольшой вечер. Празднуем выполнение квартального плана. Приходи. Там будут свои, не переживай. Я за тебя отвечаю.
Надя сомневается. Лена против. Анна Ивановна смотрит на обеих усталым взглядом и говорит:
— Вам жить. Сами решайте.
Надя идет. Это становится отправной точкой. Вечер в заводском клубе проходит шумно. Зал с высокими потолками, портреты руководителей на стенах, запах дешевого вина и крепкого табака. На сцене стенд, наш цех, ударник по социалистическому соревнованию. Алексей знакомит Надю с Игорем и Павлом. Наливают по бокалу, ставят на стол селедку под маринадом, тарелку с нарезанной колбасой и сыром, куски белого хлеба. Надя мало пьет. Она-то знает, что такое ночные смены после застолий. Ей неловко, когда Игорь начинает отпускать шутки про белых халатов и ночные обходы. Павел почти не участвует в разговоре, но его взгляд задерживается на ней слишком пристально.
Ближе к ночи часть гостей расходится. Алексей предлагает провести Надю через служебный выход, чтобы не толкаться в общем коридоре. Она соглашается. Темный бэкстейдж, узкий проход, еще одна дверь, ведущая к лестнице. Там их уже ждут другие. Что именно происходит дальше, сценарий не проговаривает напрямую. Вместо этого смена планов. Мы видим темный лестничный пролет, освещенный единственной лампочкой под потолком. Металлические перилы, к которым кто-то небрежно прикасается рукой. Чьи-то быстро удаляющиеся шаги и обрывистый смех, затихающий за углом. Дверь на улицу, хлопнувшая так, что стекло в раме задрожало.
Потом коридор городской больницы. Белые стены, вытертый линолеум, запах карболки и хлорки. В приемном покое очередь из людей с простудами, порезами, ушибами. Часы на стене показывают почти три ночи. Дежурный врач устало просматривает карты. На кушетке в углу сидит Надя. Плащ застегнут, платок сбился на сторону. Глаза пустые. Она смотрит в одну точку. Рядом Анна Ивановна, побледневшая, словно из нее вытянули всю кровь. В руках сжимает Надину сумку так, что костяшки пальцев белеют. В кабинет заходит хирург, бросает беглый взгляд. Его взгляд задерживается на короткой записи в журнале, потом на Наде. Он что-то спрашивает формально. Анна Ивановна отвечает шепотом. Врач кивает, делает пометку. Травмы не угрожают жизни. Рекомендовано амбулаторное наблюдение. Ни слова о том, что привело к этой ночи. Ни слова в документах. Только общие формулировки.
На следующий день Андрей пытается добиться разговора с дежурным врачом. Тот пожимает плечами.
— Парень, ты пойми, — говорит он, наливая себе в стакан чай из алюминиевого чайника. — Мы тут не для того, чтобы судьбу вершить. Есть милиция, есть прокуратура. Если что, пусть они разбираются.
Андрей идет в милицию. В полутемном коридоре райотдела пахнет сырым деревом, табачным дымом и дешевым одеколоном. На стене портреты в погонах, лозунги о защите граждан. В кабинете, куда его приглашают, за столом сидит лейтенант милиции, молодой, в форме, с аккуратно приглаженными волосами.
— Заявление? — спрашивает тот, не поднимая глаз от бумаг.
Андрей с трудом подбирает слова. Его рот пересыхает. Голос то срывается, то становится слишком громким. Лейтенант просит говорить тише. За стенкой идет допрос.
— Фамилии? — спрашивает он.
Андрей называет три фамилии. Лаврин, Лаврин, Стрельцов. Лейтенант поднимает глаза, непроизвольно. Взгляд на секунду становится внимательнее.
— Родственные связи? — уточняет он.
Андрей рассказывает все, что знает. Про завод, про должность. Лейтенант чуть кривит губы, то ли в усмешке, то ли от какой-то внутренней боли.
— Смотрите, гражданин Погодин, — наконец, говорит он, немного откинувшись на спинку стула. — Ваше заявление мы зарегистрируем. Проведем проверку. Но вы должны понимать... — Он запинается, подбирая слова. — В таких случаях зачастую очень сложно что-то доказать. Сами понимаете. Слово против слова. Да и... — Он бросает взгляд на папку с надписью «План». — Нам не нужно портить статистику по району.