Андрей ощущает, как внутри у него что-то падает. Он выходит из отдела с тяжелой головой. На улице жарко, солнце слепит глаза, но ему кажется, что он все еще в том душном кабинете. В следующей неделе его вызывают несколько раз. Слова одни и те же. Проверка, отсутствие состава, нет оснований для возбуждения дела. Он слышит, как в коридоре кто-то шепчет. С этими лучше не связываться. У отца связи. Погубишь себе жизнь.
В какой-то момент к нему подходит Павел Стрельцов. Встретив Андрея у проходной, он будто случайно задерживается рядом.
— Не глупи, Погодин, — говорит он тихо, не глядя в глаза. — У тебя мать, сестры. Хочешь, чтобы их жизнь превратилась в кошмар? Оставь это. Она же жива. Значит, все обойдется. Нам лишние скандалы не нужны.
Этот разговор становится ударом не меньше, чем отказ милиции. Андрей впервые ощущает, насколько он один. Насколько хрупок мир, в котором он жил, думая, что честность и труд что-то значат. А дома тишина. Надя перестает ходить на работу. Она сидит у окна, в их общей комнате, смотрит во двор. Лена пытается говорить с ней, но та либо молчит, либо резко просит оставить ее в покое. Анна Ивановна ходит по квартире как тень. Ее плечи опускаются еще ниже. Официально все выглядит так, как удобно системе. Недоразумение, семейные трудности, нервное истощение. На заводе шепчутся, но никто не решается говорить вслух.
Для Андрея этот период становится временем, когда он окончательно перестает верить в то, что кто-то сверху способен его защитить. Он осознает, что любой документ, любая форма, любая печать могут повернуться против него. Что для тех, у кого есть фамилии и связи, чужая боль – побочный эффект их жизни. И что от его злости, от его прямых слов никому, кроме его семьи, легче не станет.
Проходит год. Надя делает попытку вернуться к работе, но каждый раз, переступая порог больницы, ее накрывает паника. Она начинает задыхаться. Ей кажется, что стены наползают, что каждый взгляд обвиняющий. Она уходит, вновь закрывается в комнате. Лена, наоборот, превращает свою боль в стремление все контролировать. Она углубляется в работу, перераспределяет отчеты, составляет планы. Становится незаменимой в отделе. Ее начальство ценит за точность, но не любит за принципиальность. Она все чаще приносит в дом разговоры о связях, о особых магазинах, о несправедливости распределения.
Андрей работает на заводе. Делает вид, что все как раньше. Но внутри что-то меняется. Его взгляд становится жестче. Он меньше говорит с коллегами, чаще остается на сверхурочные, чтобы не возвращаться домой в часы, когда тишина комнаты придавливает. Каждый вечер он проходит мимо заводского управления, где в окнах кабинета Лаврина долго горит свет. Он знает, что тот сидит там, пьет чай из фарфоровой чашки, ставит подписи под бумагами, решает вопросы, от которых зависят десятки жизней. И знает, что в этих бумагах нет ни одного упоминания о том вечере в клубе.
В какой-то момент Андрей начинает замечать детали. Кто, во сколько, через какие двери заходят и выходят, как часто Лаврин задерживается, на каких машинах его сыновья приезжают и уезжают, где паркуются, с кем здороваются первым, кого пропускают без очереди. Его жизнь постепенно превращается в наблюдение. Путь с работы домой удлиняется, потому что он делает крюки, случайно оказываясь на улицах, где могут появиться знакомые машины. Он знает расписание смен в милиции, потому что несколько раз пересекается с тем самым лейтенантом, который ничего не мог сделать. Внутренний монолог Андрея — это не слова, которые он произносит вслух. Это тихое, постоянное жужжание где-то на заднем плане сознания. Они живут дальше. Они смеются. Они идут по этим же улицам. Для них это закрытая страница. А для нас? Для нас это обрывок, на котором оборвалась нормальная жизнь.
Он не строит планы сразу. Сначала просто фиксирует детали. В какой день недели Лаврин задерживается на работе? Когда Павел бывает в гаражном кооперативе? Где Игорь любит проводить вечера? В каком дворе собирается его компания? Он вспоминает отца, который когда-то рассказывал про войну, про то, как они изучали привычки противника, смотрели, где тот ставит патрули, сколько времени уходит на смену караула. «Любая крепость имеет щель», — говорил отец, затягиваясь махоркой. — Вопрос в том, готов ли ты ждать, пока она проявится. Андрей начинает ждать.
Однажды вечером он сидит на кухне коммуналки, когда Лена приходит с работы раньше обычного. На ней темное платье, серый платок, лицо напряжено.
— Их продвигают, — говорит она, даже не снимая пальто. — Этого Стрельцова ставят замначальника по снабжению. У него теперь вообще все будет. Машины, люди, склады. Понимаешь?
Андрей молчит.
— Они выигрывают, — шепчет Лена. — А мы... Мы просто живем дальше, как будто ничего не было.
Он смотрит на сестру, на ее уставшие глаза, на тонкую линию губ. В ней та же боль, что и в Наде, только выраженная иначе. В этот момент в нем что-то окончательно кристаллизуется. Он перестает надеяться на справедливость. Но внутри него просыпается другая сила. Холодная, негромкая, негероическая. Это не та ярость, которая заставляет кричать и бросаться на врага с голыми руками. Это скорее медленный, расчетливый холод, который говорит: раз никто не собирается разбираться, значит все, что у них есть, их уверенность в собственной неприкасаемости. Забрать ее можно разными способами.
Андрей начинает думать о том, что именно он может сделать. Он не силен в интригах. У него нет связи, но у него есть опыт работы с железом, с механизмами, с маршрутами. Он знает, что у каждого человека есть привычное движение, привычная дорога, привычный жест. Он наблюдает за ними, как охотник за зверем на водопое, не с ненавистью, с холодным, почти профессиональным интересом. В другом мире его бы сочли аналитиком. В этом его мысли превращаются в нечто, что очень похоже на подготовку к операции.
Он изучает расписание заводских праздников и собраний. Графики дежурств в гаражах. Дни, когда в райотделе меньше всего народу. Когда начальство уезжает на совещание. Привычки сыновей Лаврина. В какие дни они заводят Волгу, сколько времени проводят в гараже, какие дворы используют как объездные пути. Он не пишет ничего на бумаге. Все расчеты только в голове. Там же карта города, разделенная на зоны. Людные, тихие, безлюдные по ночам.
Внутренний голос постоянно ставит под сомнение каждое решение. «Зачем? Что это даст? Кому станет легче?» Андрей не может ответить. Он лишь знает, что жить, делая вид, что ничего не произошло, он не может. Но и кричать в пустоту тоже не хочет. Он вспоминает ночи, когда отец, вернувшись со смены, тихо сидел у кухонного стола, смотрел в одну точку и говорил: «Самое страшное — никогда бьют. Самое страшное, когда делают вид, что ничего не случилось». Андрей чувствует, что для него это самое «делать вид» и есть невыносимое. И если он не может вернуть то, что было забрано у Нади, он хотя бы может разрушить иллюзию спокойствия тех, кто к этому причастен.
В это время в его жизнь входит человек, который становится тем самым союзником, без которого вся эта история могла бы закончиться гораздо раньше и гораздо хуже. В районной прокуратуре появляется новый следователь Виктор Петрович Киселев. 38 лет, в прошлом фронтовик, затем окончивший юридический. Среднего роста, сухощавый, с ранней сединой на висках и внимательными глазами, в которых больше усталости, чем догматизма. Однажды делом Погодиных он занимается по линии «Надзор за отказными материалами». Ему на стол попадает папка с отказом в возбуждении дела. Формулировки стандартные, подписи знакомые. Но что-то в тексте заявления Андрея заставляет его задержать взгляд. Он вызывает Погодина.
Встреча происходит в небольшом, плохо освещенном кабинете, где пахнет бумагой и старым деревом. На столе зеленое сукно, настольная лампа, металлический лоток с делами.
— Садитесь, Андрей Николаевич, — говорит он, глядя внимательно. — Я прочитал ваше заявление, и... — Он запинается, словно взвешивая, сколько можно сказать. — И понимаю, почему вы больше не верите бумажкам.
Андрей молчит, но в его взгляде мелькает удивление. Не привык он к тому, что кто-то в кабинете говорит честно. Виктор Петрович перелистывает листы.
— Я не могу обещать вам чудес, — произносит он. — Я не могу обещать, что через 10 минут сюда зайдут люди в форме и унесут кого-то в наручниках. Так система не работает. Но... — Он поднимает глаза. — Я вижу: то, что здесь написано, не похоже на выдумку. И я вижу, что некоторые люди постарались, чтобы все это выглядело как недоразумение.
Он аккуратно убирает папку в ящик стола.
— Официально у меня нет полномочий возвращаться к этому делу без новых обстоятельств, — говорит он. — Неофициально? Я постараюсь хотя бы посмотреть, как живут эти люди, чем занимаются. Иногда сама жизнь подкидывает поводы. Вы меня понимаете?
Андрей кивает. Впервые за долгое время он слышит от представителя власти слова, в которых нет пустых обещаний и нет откровенного цинизма. Только усталый реализм.
— И еще, — добавляет Виктор Петрович, чуть наклоняясь вперед. — Что бы вы ни задумали, помните, за любой шаг придется платить не только вам. У вас есть семья. Не делайте ничего в горячке. Горячка – плохой советчик. Холод тоже. Самое сложное – остаться человеком.
Эти слова остаются с Андреем. Не останавливают, но заставляют его выстраивать свои решения иначе. Не из желания наказать, а из стремления избавиться от непрерывного чувства, что его жизнь принадлежит тем, кто однажды перешел границу и остался безнаказанным.
Дальнейшие события сценарий выстраивает в нескольких параллельных линиях, по одному эпизоду на каждого из трех антагонистов – Алексея Лаврина, Игоря Лаврина и Павла Стрельцова. Важно! Сами эпизоды описываются через подготовку, психологическое напряжение, диалоги, последствия. Конкретные физические действия не проговариваются напрямую, остаются за кадром повествования.
***
Алексей. Осень 1978 год. На заводе традиционная проверка техники безопасности. В цехах устанавливают новые плакаты, напоминающие о том, как важно соблюдать правила при работе у станков. На стенах графичные изображения, винтики, шестеренки, фигура рабочего в каске. Все говорят правильные слова о безопасности. Андрей слушает, но внутри понимает, как мало эти слова значат, когда речь касается тех, кто выше. Он знает, что Алексей часто остается в гараже после смены, приводя в порядок свою «Волгу». Знает, что тот любит хвастаться особой сигнализацией, которую ему поставили знакомые из охраны. Знает, что по четвергам Алексей заезжает в один и тот же двор. Во двор, где живет одна из бухгалтеров распределительного отдела. Там он остается на час-полтора.
Андрей идет в тот двор задолго до назначенного часа. Освещение слабое. Одна лампа над подъездом, другая в глубине двора возле сараев. Запах — влажной земли, сырости, чуть угля из котельной. Ветер шевелит белье, висящее на веревках. Он заранее знает маршрут, по которому должен проехать автомобиль. Знает, где водитель вынужден притормозить. На повороте, возле старого дерева, корни которого приподняли асфальт...
Дальше повествование делает акцент на ощущениях. Не описывая напрямую, что именно происходит, сценарий показывает.
Фары, медленно врезающиеся в темноту двора. Лицо Алексея, освещенное приборной панелью, расслабленное, уверенное. Внезапную смену выражения. От самодовольства к растерянности. Звук, который резанул ночь. Не крик, а глухой удар, от которого завизжали тормоза. Тень, замерзшую на секунду возле машины, а потом исчезнувшую в темноте.
Соседи выбегают на шум. Кто-то кричит «Что там?», кто-то зовет скорую. В окнах зажигается свет. В двор въезжает милицейский УАЗ. Фигуры в форме бегут к машине, возле которой уже столпилась толпа. Сценарий не описывает, что видят люди. Только реакцию. Растерянные голоса. Шаг назад. Тяжелое молчание. Позже по городу поползут слухи. Кто-то скажет, что это глупая случайность. Кто-то, что Алексей был не в себе. Официальная версия будет аккуратной и нейтральной. Дорожно-транспортное происшествие. Андрей тем временем сидит в своей комнате коммуналки. За окном тот же влажный ветер. На столе фотография Нади. Лена роется в бумагах. Анна Ивановна тихо укладывает в шкаф свежевыстиранное белье. Никто из них не знает, что именно произошло в тот вечер. Только Андрей слышит внутри себя, как грубо, но неотвратимо сдвинулся один из внутренних камней, на которых держалась его жизнь.
Город реагирует по-своему. На заводе шепчутся в курилках. Кто-то сочувствует, все-таки сын начальника. Кто-то сдержанно радуется, самоуверенность до добра не доводит. В официальных речах только скорбь и слова о том, как важно быть аккуратнее. Следователь Виктор Петрович смотрит на материалы дела, видит технические подробности, замечает странные несоответствия. Но никаких прямых доказательств вмешательства нет. Он молча откладывает папку в сторону. Взгляд его становится еще чуть тяжелее.
***
Зима. Город засыпан снегом. На улицах хруст под ногами. Воздух пахнет угольным дымом и холодом. Люди спешат домой, чтобы успеть к времени и горячему супу. Только часть молодежи задерживается во дворах и подворотнях. Игорь Лаврин любит вечерние компании. Он часто бывает в подвале одного из домов, где оборудован импровизированный клуб. Стол, стулья, магнитофон, где крутят пластинки. Там собираются те, кто не вписывается в официальные клубы, слишком шумные, слишком независимые. Андрей знает об этом месте. Узнает случайно от одного из молодых слесарей, который по доброте хвастается, что с сынком начальника можно попасть куда угодно.
Подготовка ко второму эпизоду идет иначе. Здесь нет машины, нет темного двора. Здесь тесное пространство, где запах пота смешивается с запахом дешевого вина и табака. Освещение — лампочка под потолком, свет которой прорывается сквозь толстые плафоны.
Сценарий показывает Андрея, стоящего на улице, выше по ступеням. Слышно, как снизу доносятся звуки музыки, смех, иногда душный, почти веселый крик. Его руки спрятаны в карманах шинели. Пальцы сжаты. В какой-то момент дверь подвала распахивается.
На улицу вываливается несколько фигур, поскальзываются на обледеневших ступенях, ругаются. Среди них Игорь. Его шаги неуверенны. В глазах смесь усталости и небрежности. А дальше снова обрыв. Слышно только резкий вдох кого-то, кто неожиданно оступился. Скрежет по металлическим перилам. Жесткий шорох ткани о лед. Больше удивленный, чем испуганный. Затем тишина. Музыка в подвале на секунду стихает, потом снова начинает играть. Люди наверху еще не понимают, что произошло. Лишь через несколько секунд из подвала выбегают те, кто был внутри. Слышатся крики. Кто-то бежит к телефону-автомату.
Официально это называют несчастным случаем. Лед, неосторожность, алкоголь. В отчетах ничего про прошлое, ничего про фамилии, только констатация. Андрей идет домой пешком, медленно по скрипящему снегу. В голове у него нет победной мысли, только странная пустота. Он не чувствует облегчения, не чувствует, что что-то исправил. Лишь понимает, что еще одна жизнь пошла по другой траектории, и начать все заново никто не сможет. Город шепчется еще громче. Теперь уже говорят о «проклятии семьи Лавриных». Вспоминают старые обиды, всплывают истории, которые раньше боялись обсуждать.
В заводской курилке кто-то произносит вслух: «Видно, все-таки есть какая-то сила, которая возвращает». Другой тут же одергивает: «Не богохульствуй, всякое бывает». Следователь Киселев видит, как складывается цепочка событий, сопоставляет даты. Внутри у него возникает тяжелое подозрение, но опять же нет доказательств вмешательства. Падение на льду — частый сюжет зимнего города.
Он находит повод встретиться с Андреем. В небольшом сквере, где голые деревья скрипят под ветром, они садятся на скамейку.
— Я не буду задавать прямых вопросов, — тихо говорит Виктор Петрович, — и вы не будете давать мне прямых ответов. Но знайте, дорога, по которой вы идете... не кончается там, где все выглядит логичным. Она идет дальше.
Андрей смотрит на снежную дорожку, уходящую вдаль.
— А у нас была другая дорога? – спрашивает он. — В тот день, в клубе.
Следователь молчит. Ему нечего ответить.
Павел. К весне город устает от слухов. Люди начинают говорить, что теперь уж точно все успокоится. Но в высоких кабинетах, похоже, думают иначе. Павла Стрельцова действительно продвигают. Ему дают должность, дающую доступ к складам, к лимитам, к распределению дефицита. Он становится человеком, без подписи которого не проходит ни одна крупная поставка. Теперь он на виду. Его чаще видят в коридорах горкома, в кабинетах начальников. Он теперь не просто сын. Он самостоятельная фигура. Андрей понимает, что с ним все сложнее. Павел осторожнее, меньше подставляется. Он не пьет до потери контроля, не разъезжает по дворам без нужды. Его привычки другие. Он любит заниматься спортом, по утрам бегает на стадионе завода, по вечерам посещает сауну при доме отдыха.
Сценарий выстраивает эпизод вокруг нескольких встреч. В зале сауны, где горячий влажный воздух, запотевшие стекла и запах веников, мы видим Павла, смеющегося с коллегами. Он обсуждает планы, шутит, говорит о перспективах роста. Андрея в этих сценах нет. Он снаружи, во дворе, где снег уже тает, превращаясь в серую кашу. Он смотрит на окна, за которыми мелькают тени. В одном из диалогов Киселев и Андрей встречаются вновь.
— Вы понимаете, — говорит следователь, — что такие люди падают не так легко, как кажется. Они встроены в систему. Если что-то с ними случается, система воспринимает это как угрозу себе и начинает искать виноватых.
Андрей отвечает.
— А когда что-то случается с теми, кто не встроен, система видит в этом только статистику.
Киселев вздыхает.
— В этом и проблема.
В эпизоде с Павлом сценарий намеренно избегает даже намека на конкретный механизм. Вместо этого он показывает последствия.
Одним утром в город приходит новость. На одном из объектов, где Стрельцов курировал поставки, обнаружены крупные нарушения. Недостача, ошибки, двойные записи. Возникает громкий скандал. В коридорах шепчутся, что «кто-то подставил». В отчетах сухие формулировки. Павла вызывают в прокуратуру. Там допросы, протоколы, ночи в кабинете. Его прежние связи делают все, чтобы смягчить удар. Но система, почувствовав угрозу, решает пожертвовать фигурой. В один из дней его задерживают. Ни на заводской проходной, ни на улице. В собственном кабинете. Он, еще недавно уверенный и улыбчивый, теперь выглядит растерянным, бледным. Короткая поездка в следственный изолятор, камера, серые стены, тюфяк на железной койке, запах сырости и хлорки. Здесь нет физического воздействия, есть другое, давящее чувство, что ты больше не контролируешь свою жизнь. Там, где он привык решать, теперь за него решают другие.
Андрей не принимает в этом прямого участия, но он знает, где и какие документы можно было подсветить, на что намекнуть нужным людям, какие цифры в отчетах вызывали подозрения у Лены, которая слишком часто видела странные движения на бумагах. В этой части сценарий показывает роль Лены не как соучастницы, а как человека, который, будучи внутри системы, не стал закрывать глаза на отклонения. Она не подделывает документы. Она просто перестает подчищать за Павлом то, что многие считали нормой. Тем самым она запускает цепочку, которая приводит к его падению. Город реагирует по-разному. Кто-то говорит «давно пора». Кто-то считает, что это внутренние разборки наверху. О прошлых событиях вспоминают лишь в шепоте.
К моменту, когда мы возвращаемся в ту самую ночь в ангаре, многое уже произошло. Алексей погиб в автокатастрофе. Игорь ушел из жизни в результате несчастного случая зимой. Павел находится в колонии строгого режима, отрабатывая срок за злоупотребление служебным положением и хищение в особо крупном размере. На бумаге ни одного упоминания событий, в основе которых судьба Нади.
Андрей стоит в ангаре напротив Сергея Федоровича, не как герой, вершитель судеб или мститель. Он – человек, которого жизнь загнала в угол, а потом дала возможность сделать несколько шагов, за которые он теперь сам несет ответственность.
Следователь Киселев в последней части истории оказывается тем, кто все понимает, но закрывает дело. Не потому, что оправдывает случившееся, а потому, что понимает цену нового витка насилия и разрушения. В кабинете, где пахнет бумагой и табаком, он сидит над делом, в котором собраны материалы по странным случайностям, произошедшим с людьми, фигурировавшими в старом отказном заявлении. Он видит совпадения. Он знает, что за ними, вероятно, стоит не слепой случай. Но в конце он кладет на документ резолюцию: «Оснований для продолжение проверки не усматривается». Его внутренний монолог — это размышление о том, что иногда попытка довести до конца может разрушить остатки жизни тех, ради кого когда-то все начиналось. Он не хочет делать из Андрея еще одну статистическую единицу.
Андрей после событий в ангаре меняется. Он не становится счастливым, не ощущает победы. Он чувствует усталость и пустоту. То, что было его смыслом в последние годы, исполнилось, но не принесло облегчения. Люди в городе относятся к нему по-разному. Кто-то избегает, чувствуя в нем что-то опасное, кто-то, наоборот, смотрит с уважением за то, что он не сломался, когда все вокруг предпочли молчать. В очереди в гастрономе кто-то шепчет: «Это тот Погодин, у которого сестра», и замолкает, почувствовав на себе его взгляд.
Надя, проходя через долгий период лечения и работы с психикой, постепенно возвращается к жизни. Не в медицину, ей слишком тяжело возвращаться в стены, где каждое воспоминание болит. Она устраивается в библиотеку при заводском доме культуры. Там запах старых книг, тишина, шорох страниц. Она учится разговаривать с людьми через рассказы, через романы, через чужие истории.
Лена продолжает работать в плановом отделе, но теперь ей предлагают перенестись в другую структуру, в городской финансовый отдел. Там ее принципиальность становится одновременно проблемой и опорой. Она не дает проворачивать схемы, которые стали нормой для многих. Ее не любят те, кто привык жить за счет чужого. Анна Ивановна стареет раньше времени. Ее лицо покрывается сетью морщин, руки дрожат. Но в ее взгляде появляется что-то, чего раньше не было. Осознание, что ее дети прошли через страшное и остались живыми. Нецелыми, не невредимыми, но живыми.
***
Время прыгает вперед. Конец 1990-х. Страна уже другая. На улицах ларьки, рекламные вывески, иномарки. Завод, некогда гордость города, теперь частично стоит. Некоторые цеха законсервированы, другие перепрофилированы под склады. Коммунальные квартиры расселяют. Дом, где жили Погодины, еще стоит. Но многие соседи разъехались. На их месте новые жильцы. В коридоре больше нет графика умывания, нет общей очереди в ванную. Каждый сам по себе. Андрею около 60. Он работает сторожем в том самом ангаре, где когда-то произошла кульминационная сцена.
Теперь это склад какого-то частного предприятия. На столе у него старый чайник, несколько книг, оставшихся от Нади. Ночью он сидит под лампочкой, слушает, как по крыше стучит дождь или снег, и вспоминает. Он часто задает себе вопрос, можно ли было иначе? И каждый раз понимает, что его жизнь сложилась из тех решений, которые в те моменты казались единственно возможными. Он не оправдывает себя, но и не обвиняет. Он живет с тем, что есть.
Наде около пятидесяти. Она все еще работает с книгами, теперь уже в небольшой частной книжной лавке. Ее глаза по-прежнему мягкие, но в их глубине тень пережитого. Она научилась говорить с подростками, которые приходят за детективами и фантастикой. Иногда, видя в их взглядах беспечность, она чувствует тихую радость. Не всех жизнь успела сломать.
Лена – бухгалтер в небольшой фирме. Пережив переходный период 90-х, она стала еще более жесткой в вопросах честности. В мире, где многие воспринимают все как деловую хватку, она остается тем странным человеком, который не принимает серых схем. Ее не раз хотели убрать из организации за несговорчивость, но каждый раз находился кто-то, кто понимал ценность человека, который хотя бы в одном месте не готов закрывать глаза.
Павел Стрельцов выходит из колонии в начале 90-х. Он возвращается в город другим человеком. Не сломленным полностью, но измененным. На его лице не прежняя усмешка, а усталость. Он пытается устроиться на работу, но везде слышит вежливые отказы. Его прежних связей больше нет. Кто-то умер, кто-то уехал, кто-то сменил стороны. Он несколько раз проходит мимо завода, который когда-то был его территорией. Теперь это чужое пространство. В одном из эпизодов он видит Андрея издалека. Их глаза на секунду встречаются. Нет ни драки, ни крика, ни попытки выяснить отношения. Есть только молчаливое признание факта. Их жизни переплетены. Нравится им это или нет?
Сергей Федорович Лаврин к этому времени уже в отставке. Его здоровье подорвано. Он живет в квартире, полученной еще в советское время, сидит у окна, смотрит на двор. Он вспоминает своих сыновей, их молодость, их шумный смех. Иногда, оставаясь один, он задает себе тот же вопрос, что и Андрей. Где была та точка, после которой все пошло под откос? У него нет ответа. Он помнит лишь, как однажды, много лет назад, он сказал в кабинете: «Не надо поднимать шум. Нам лишние скандалы не нужны». И как эти слова стали началом цепочки событий.
Следователь Виктор Петрович к концу 80-х уходит на пенсию. Он живет в другой части города, иногда приходит на рынок, покупает картошку, морковь, яблоки. Его иногда узнают, здороваются. Он носит с собой тяжесть дел, по которым когда-то ставил подписи. Среди них и дело Погодиных. В одном из последних эпизодов он сидит на скамейке в том же сквере, где много лет назад разговаривал с Андреем. Рядом внук, который спрашивает:
— Дед, а что такое справедливость?
Виктор Петрович улыбается усталой улыбкой и отвечает:
— Это вопрос, на который каждый отвечает по-своему. Главное, чтобы, отвечая, ты не забывал, что перед тобой живые люди.