первая часть
Настя с горькой иронией думала, что, видимо, рождена лишь для того, чтобы развивать папино дело. Следовать наивным советам «похудей и смени причёску» казалось бессмысленным: худеть ей некуда — она и так узкоплечая, узкобёдрая, стрижётся всю жизнь коротко, и муж ни разу не говорил, что его это не устраивает. Вряд ли поспешно приколотый к его приезду шиньон что‑то способен изменить в их отношениях. Смешно, Настя, просто смешно.
Бежать к Юле или к другим подругам за советом совсем не хотелось: начнут сочувствовать, раздавать привычные рекомендации по внешности и «хитрому поведению». Настя решила, что сейчас ей ближе деловой подход: не паниковать, наблюдать, попытаться нащупать верную стратегию.
Эдуард, как оказалось, зря опасался, что потерял сноровку и артистизм. Вернувшись из чудесного отпуска, он легко воссоздал образ приличного мужа. Похоже, эта роль уже въелась ему под кожу. Настя встретила его чуть зажато, даже не показала, что скучала. Эдик мысленно усмехнулся: вздумай он уйти, на его место моментально нашёлся бы молодой, хваткий парень, готовый ради спокойной и обеспеченной жизни ежедневно доказывать свою любовь.
«Нет уж, ребятки, ищите других удобных жён. Эта кормушка занята», — усмехался он про себя.
После возвращения Алины и почти до самого Нового года всё складывалось для них с любовницей удивительно удачно.
Насте подвернулись новые выгодные заказчики, ради которых она решила расширить направление бизнеса. Отец её поддержал, и оба с головой ушли в работу. Глобальная занятость жены подарила Эдику массу свободного времени, которое он с удовольствием проводил рядом с Алиной.
Ему и нравилось, и одновременно не нравилось, что он по‑настоящему привязался к любовнице. Когда отношения становятся постоянными, выбранную роль играть намного сложнее.
Он решил, что честнее будет, если Алина узнает правду от него самого, а не от случайных третьих лиц: весь его лоск — следствие брака по расчёту. Она не юная наивная девочка, должна понять. К тому же, казалось, у них немало общего.
Из родного города Эдик уехал сразу после школы, практически не оглядываясь, и детство вспоминать не любил. Они с матерью жили бедно: её зарплаты после коммуналки хватало только на самое необходимое. Хорошо, что была бабушка, чья пенсия тоже шла в общий котёл. Эдик так и не понял, как мать решилась оставить ребёнка после короткого романа с командировочным.
Мама объясняла просто: по возрасту с ребёнком тянуть было нельзя, иначе после смерти бабушки она останется совсем одна. Эдик злился, но молча: в глубине души жить ему нравилось, нужно было только придумать как. В школе всё, что вызывало интерес у сверстников, появлялось у него последним, если появлялось вообще. Своей нормальной одежды у него почти не было — только бельё, а остальное либо секонд‑хенд, либо вещи, отданные знакомыми от выросших детей.
Чтобы не стать объектом насмешек и всё же пользоваться авторитетом, он шлифовал чувство юмора и умение влиться в любую компанию, мгновенно подмечая, какое поведение там ценится. Единственное, за что он мог сказать родителям «спасибо», — внешность: Эдик получился симпатичным, что подтверждали взгляды девчонок.
К окончанию школы Эдуард Чернецов пользовался среди девушек даже большей популярностью, чем многие одноклассники из обеспеченных семей, у которых в арсенале были модные шмотки и новые гаджеты.
Эдик выстроил себе стиль: остроумный, неунывающий романтик в драных джинсах, презирающий символы «красивой жизни». Эта роль удавалась ему блестяще. Тот же образ он использовал и позже, когда перебрался в ближайший крупный город, устроился на самую простую работу, чтобы не умереть с голоду, и заочно поступил в институт. Любящая бабушка, свято верившая, что образование открывает все двери, присылала внуку пусть небольшие, но регулярные суммы на оплату койки в общежитской комнате.
Институт он выбирал по принципу: легче поступить, проще учиться и совмещать с работой. Не до престижа: ему был нужен просто диплом, без которого ни один приличный работодатель даже разговаривать не хотел. Без диплома его ждала долгая перспектива — раздавать листовки, мыть чужие машины или собирать заказы на складе.
Очень быстро Эдик понял, что и после выпуска придётся ещё долго вкалывать, прежде чем получится выйти на приемлемый уровень жизни. Значит, готовиться к этому надо уже сейчас. К последнему курсу Чернецов сменил имидж: из романтического героя в лохмотьях превратился в чистоплотного менеджера, целеустремлённого и амбициозного. Новый образ тоже лёг на него естественно. К тому времени он успел устроиться торговым представителем.
По сути, это означало, что он целыми днями мотался по городу и окрестностям, как загнанная лошадь, но взамен он блестяще освоил язык и манеры торговых агентов, а деловой костюм — пусть недорогой — сидел на нём как влитой. Только вот такая жизнь выматывала и мало напоминала ту, о которой он мечтал. В такие моменты он задавался вопросом: стоило ли ради этого уезжать из родного города, где хотя бы были мать и бабушка, накормить домашним ужином, а не очередной лапшой быстрого приготовления, запах которой, казалось, навсегда въелся ему в кожу.
Из улучшений после окончания института Эдик позволил себе одно: переехать из общаги в съёмную квартиру. Вместе с приятелем они сняли «двушку» на двоих, получили иллюзию домашнего уюта и возможность приводить в гости девушек. О серьёзных отношениях Эдуард тогда не думал: постоянная связь требовала бы затрат, а ему прежде всего нужно было выбираться из бедности.
С девушками ему, по общему мнению, везло. Друзья завидовали: этому красавчику постоянно попадались те, кто был готов любить его бескорыстно — за прогулки под луной и романтические разговоры. На самом деле никаких сверхспособностей это не требовало: будь вежлив, внимателен, веди себя по‑старомодному галантно, говори то, что девушка хочет услышать. Ничего сложного. Эдик искренне удивлялся, почему другие считают его умение нравиться особым везением.
К своим двадцати пяти он довёл этот навык до совершенства. И судьба, щедро кивнув, подбросила ему Настю. Это был выигрыш уровня джекпота, настоящий билет в социальный лифт. Да, Настя старше, немного занудная, слишком прислушивается к отцу, живёт работой. Но в целом симпатичная, без тяжёлого характера, и, судя по всему, всё сильнее в него влюбляется, как бы ни старалась держать себя в руках.
Взвесив плюсы и минусы, Эдик ясно видел: плюсы перевешивают. Нужно всего лишь чуть поднажать. Вскоре он уже был мужем дочери-коммерсанта, владевшего небольшим производством загородной мебели, бюро ландшафтного дизайна и ещё каким‑то складом. И, по ощущениям Эдуарда, это было только начало: дальше у этой семьи, а значит и у него, могло стать гораздо больше.
Очень даже неплохо для сына матери‑одиночки из нищего городка, где и приличной работы‑то нет. К концу сентября рабочий график плавно, но заметно сбавил обороты, и Настя наконец смогла перевести дух, оглядеться и позволить себе подумать о чём‑то, кроме бизнеса. Сделанные выводы успокаивали и даже усыпляли её тревоги.
Муж ничуть не изменился. Осенью Эдик казался точно таким же, каким был до отпуска. Настя была уверена: если человека действительно захлестнули серьёзные чувства к другой, он не сможет так долго держаться в прежней роли с женой. Все сентябрьские выходные они проводили вместе, заодно радуя и отца — ездили к нему на дачу.
Дачей у Константина Павловича называлась не показательная фазенда из рекламных буклетов, а старая деревенская изба с заросшим садом на окраине деревни, почти у самого леса. Раньше он приезжал туда с женой и друзьями, потом — только с друзьями. Теперь, когда и жена, и двое из троих приятелей ушли туда, «куда не дозвонишься», отец по даче скучал, но сидеть там в одиночестве, предаваясь воспоминаниям, не хотел.
Зато был искренне рад, когда Настя с мужем проявили интерес к его сырому тёмному домику в лесу: «Наконец‑то доросли до настоящего отдыха». Настя с отцом отсыпались после рабочих недель, уходя в лес за грибами и ягодами, а равнодушный к лесным походам Эдик пропадал на речке. Иногда он приносил приличный улов и постепенно тоже распробовал вкус жареной картошки с грибами.
К моменту, когда Настя с отцом возвращались из леса, Эдик либо всё ещё был на рыбалке, либо отсыпался после раннего подъёма. Лишь однажды она застала его дома и на ногах. Они как раз вышли к избе из леса, а Эдик сидел у распахнутого окна в сад и говорил по телефону.
До Насти донёсся его уверенный голос:
— Имей терпение, пожалуйста. Я всё сделаю, как договорились, но не сразу. Поспешность в таких делах может слишком дорого обойтись.
Увидев Настю и тестя, он с досадой оборвал разговор и пояснил: мол, обратная сторона прогресса — даже в глуши от работы спрятаться нельзя, везде достанут и попытаются испортить выходные.
Решили, что будут ездить в деревню до конца октября, если осень не окажется слишком ранней и холодной.
В первый октябрьский понедельник, вернувшись с работы, Настя после ужина почувствовала, что её просто вырубает, хотя собиралась дождаться Эдика и обсудить с ним пару вопросов. Усталость казалась несоразмерной дню. Голова кружилась всё сильнее, сердце билось чаще, ныл желудок, ломило мышцы без всяких нагрузок.
«Магнитные бури…» — успела подумать Настя, проваливаясь в тяжёлый, странный сон. Если бы кто‑нибудь крикнул «Пожар!», она всё равно не смогла бы подняться: казалось, что приказать собственным ногам встать просто невозможно. Есть ли они вообще?
Очнулась Настя уже на больничной койке. Всё тело было ватным, но, по крайней мере, она ясно чувствовала: она — это она. Мысли собирались с трудом, тащились медленно, как улитки. Ей стало неловко, когда пришёл врач: Настя не сразу смогла ответить на простейшие вопросы — как себя чувствует и что ела и пила последние двое суток.
Слова подбирались так, будто ей пришлось говорить на чужом языке, а языки ей никогда легко не давались. Доктор почему‑то был её сбивчивым ответам очень рад, чем ещё сильнее смутил. «Неужели я такую чепуху несу?» — раздражённо подумала Настя, и от этой неожиданной злости вдруг почувствовала себя по‑настоящему живой.
Врач оказался статным, слегка поседевшим мужчиной лет пятидесяти, с аккуратной короткой бородкой — словно джентльмен из экранизации Агаты Кристи. Выглядеть перед ним глупенькой, не способной толком описать своё состояние, было обидно.
— Прекрасно, вы в ясном сознании, Анастасия Константиновна, — довольно сообщил он.
— Возвращаться к активной жизни вам ещё рано, но угрозы для жизни уже нет. Ещё не все анализы готовы, поэтому за абсолютную точность не ручаюсь. Но, скорее всего, случай сезонный: отравление ядовитыми грибами.
— Я не могла отравиться грибами, — даже обиделась Настя. — Я не из тех, кто природу только в книжках видел. Я собираю грибы уже сорок лет из своих сорока пяти. Меня родители научили, они в тихую охоту были влюблены.
Она говорила медленно, но в голосе впервые за долгое время прозвучала твёрдость.
— И у меня живот за всю жизнь болел не больше двух раз, — упрямо добавила Настя. — Я уже книжку могу написать о том, как не спутать съедобные грибы с их ядовитыми двойниками, и даже официально отвечать за каждое слово.
— Вот это уверенность, — заметил врач.
Настя внимательно на него посмотрела. Нет, не смеётся, скорее прикидывает что‑то в уме.
— Большое вам спасибо, — спохватилась она. — Огромное. А как вас зовут?
— Илья. Илья Дмитриевич, — чуть замявшись, ответил он.
— Со мной что‑то не так, Илья Дмитриевич? — Настя решила уточнить прямо.
— Картина отравления получается противоречивая, не совсем стыкуется с вашим рассказом, — спокойно сказал он.
— Я, кстати, тоже заядлый грибник, можно сказать, коллега, — усмехнулся в бороду.
— Но, тем не менее, даже с нашим стажем можно случайно отравиться. Затесалась, скажем, поганка в луговые шампиньоны — не дай бог.
Он на секунду посерьёзнел:
— Но у вас другой случай. Такое ощущение, что яд вы получали небольшими дозами, несколько раз. Определить это очень трудно, но по стечению обстоятельств и благодаря опыту мне повезло. Я не так давно защитил диссертацию по подобным отравлениям. Специалисту, который с этим направлением знаком хуже, разобраться было бы куда сложнее.
— Ладно, Анастасия Константиновна, — он коротко рассмеялся,
— что‑то я увлёкся саморекламой. Простите. Пора бы и родным сказать, что вы в удовлетворительном состоянии. Ваш муж, признаться, не очень верил, что удастся избежать самого худшего.
— Пожалуйста, подождите. Не нужно, — вырвалось у Насти тихо, но настолько резко и твёрдо, что она сама вздрогнула.
От внезапной, страшной догадки у неё словно отключилось головокружение. Она не только приподнялась, но и села посреди кровати, как будто собиралась вот‑вот встать.
— Почему? — без тени раздражения, серьёзно спросил Илья Дмитриевич.
«Ну и выдержка же нужна, — мелькнуло у Насти, — чтобы так спокойно разговаривать с полубезумной пациенткой, которая тянет в рот какую попало гадость».
— Только, ради бога, не подумайте, что это у меня грибные токсины ещё не выветрились и вызывают навязчивые галлюцинации, — мрачно попыталась пошутить она.
— Папе я позвоню сама. Он ведь здоров?
— Насколько понял, да. Мы с ним разговаривали по телефону.
— Так, — Настя устало провела рукой по лицу.
— Говорите, он тоже грибник? И вы стали таким же по его вине?
— Да, выходит, грибы, — кивнул врач.
— У папы с возрастом начались некоторые проблемы со здоровьем, — медленно заговорила Настя.
— Его врач назначил диету, чтобы это не ухудшилось. Грибы ему запретили: «тяжёлая пища».
— Да, значит, грибы, — задумчиво повторил Илья Дмитриевич.
— Можете попросить меня об услуге, если это в пределах моих сил и компетенции.
— Могу? — Настя глубоко вдохнула.
— Тогда у меня к вам будет очень серьёзная просьба…
заключительная