первая часть
— Сообщите, пожалуйста, моему мужу, что я ушла в мир иной, — выговорила Настя.
— Это ведь не будет для вас уголовно наказуемо? Только прошу, не пытайтесь сейчас шутить и не считайте меня сумасшедшей. Я очень, очень вас прошу: просто скажите ему так.
— Интересная просьба… — Илья Дмитриевич внимательно всмотрелся ей в лицо и передумал шутить, если вообще собирался.
— Хорошо. Когда двадцать пять лет здесь работаешь, насмотришься такого, что уже ни над чем не спешишь смеяться. Если у ваших подозрений есть серьёзные основания, лучше исключить риск. Но тогда без детских игр. Я сообщаю вашему мужу, что вы скончались, и мы подключаем полицию, — спокойно добавил он.
— Моя подруга, то есть потерпевшая, не из тех, кто впадает в истерику или панику и выдумывает то, чего не было, — уверенно объясняла Юля следователю, который казался ей одновременно и слишком недоверчивым, и слишком равнодушным.
— Она деловая, спокойная, десять раз подумает, прежде чем что‑то сказать.
— Значит, после рассказа вашей матери о предполагаемой измене мужа в отпуске Анастасия Чернецова ничего не предприняла? — уточнил следователь.
— Не поверила? Не опознала его на фото? Или были другие причины?
— По другим, — твёрдо ответила Юля.
— Она абсолютно уверена, что на фото её муж. Но вы же сами видите снимок у меня в телефоне: люди просто танцуют. Их не застали в постели и не сфотографировали в двусмысленной ситуации. Что должна была делать моя подруга? Жить так, как они жили до отпуска. Тем более, что Эдуард не демонстрировал желания что‑то менять.
— Я могу повторить ещё раз: Настя не из тех, кто станет бросаться такими обвинениями без железной уверенности.
— Вариант мести за измену вы не рассматриваете? — холодно поинтересовался следователь.
— Не рассматриваю, — отрезала Юля. — Это сложно, глупо и совсем не в её стиле. Она и в измену‑то до конца не хотела верить. Сказала мне тогда: «Даже если был случайный роман, важно не это, а то, как Эдик поведёт себя дальше». А Эдик вёл себя безупречно, и она снова ушла в работу. Как раз совпало, что у них с папой дела оживились.
Юля пожала плечами:
— Хотела бы она отомстить — ей не пришлось бы ничего придумывать. Достаточно было подать на развод, и всё. Эдик остался бы ни с чем, буквально. Всё ценное в семье Чернецовых принадлежит Насте. Недвижимость отец оформил на неё ещё до свадьбы, а пару лет назад перевёл на неё и все активы бизнеса. Она вышла очень даже неплохой наследницей и, между прочим, совсем не жадной. Пятнадцать лет брака она делилась с ним всем, что у неё было.
— Если проверите его кредитную историю, увидите: ни одного кредита. А машины он покупал далеко не скромные. Любопытно, как это сочетается с его зарплатой. И самое интересное: когда бизнес официально стал её, Настя составила завещание в пользу Эдика.
— С чего вдруг? — не удержался следователь.
— Она у меня такая правильная, предусмотрительная, — вздохнула Юля. — Считает, что это нормальная практика: чтобы, если с ней что‑то случится, Эдику и папе не пришлось заниматься лишней бюрократией и делёжкой. У папы своя квартира, дача, сбережения. В дела он всё равно лезть не будет, принципиально.
— Эдуард Чернецов знает, что он единственный наследник жены?
— Конечно, знает. И как вы думаете, он захотел бы развестись и всё потерять, когда давно отвык шевелиться? Вы бы стали разводиться на его месте?
— При чём здесь я? — раздражённо отозвался следователь.
В его голосе Юле послышалась тень досады — словно бы ему самому не помешала обеспеченная жена: открыл бы детективное агентство и выслушивал такие откровения уже за совсем другие деньги.
Пришлось бы вести себя повежливее и выслушивать показания с уважением.
— Как вы объясните, почему ваша подруга сначала закрывала глаза на возможные измены мужа, ни разу не попыталась его уличить, а теперь вдруг предполагает, без прямых доказательств, что он покушался на её жизнь? — неторопливо спросил следователь.
— Такое поведение могло быть следствием шока после отравления, которое едва не закончилось летальным исходом.
— Могло, не могло — в данном случае неважно, — парировала Юля. — Здесь и без того есть на чём строить подозрения. Смотрите. Весь сентябрь и начало октября по выходным Чернецовы вместе с отцом Насти ездили в деревню, на их так называемую дачу. Там каждый отдыхал по своему вкусу: Настя с папой — по грибы и ягоды, Эдуард — на рыбалку.
Она чуть наклонилась вперёд:
— После первой такой поездки Настя рассказывала мне, как была рада: они с папой из леса приходят, валяются, отдыхают, а Эдик превратился в шеф‑повара. Сам жарит рыбу, которую наловил, грибы, которые они собрали, сам всё подаёт. Ну прямо «всё включено». Им так понравилось, что решили сделать из этого традицию на все тёплые выходные, пока грибы не закончатся.
Юля развела руками:
— В итоге Настя с отцом только приносили грибы из леса. А на кухне не крутились. Добавляй туда что хочешь. И никто не знает, что ещё приносил Эдик, кроме карасей и окуней, пока жена с тестем по лесу бродили.
— Лечащий врач, Илья Дмитриевич, — продолжила она,
— уже объяснил вам как специалист: яд попадал в организм Насти небольшими дозами и накапливался, а последняя — была больше остальных. При её уровне знания грибов она физически не могла каждую неделю собирать поганки. А по словам врача получается, что каждую неделю их ела. Вот вам и «деревенское меню».
Следователь включил кондиционер — в кабинете стало душно. Юлия Воробьёва с её эмоциями и необоснованной, как ему казалось, неприязнью к следствию оказалась свидетелем тяжёлого типа. Но, по крайней мере, без головы её не назовёшь: логика в словах была. Отмахнуться от дела он уже не мог.
Показания самой потерпевшей, её отца, лечащего врача и подруги Юлии нигде не расходились, даже в деталях, а скорее дополняли общую картину. Подозрения выглядели достаточно серьёзными, чтобы проверять их тщательно.
Конечно, он вёл бы расследование иначе, не решись врач пойти у пациентки на поводу и не сообщи мужу о её «смерти». Но теперь приходилось исходить из того, что есть. И потерпевшей, нравится ей это или нет, ещё какое‑то время предстояло жить в больнице.
Настя и не думала обижаться. Немного жутковато, конечно, числиться умершей для мужа и всех, кому он успел рассказать о её «кончине». Но было бы куда страшнее, если бы Илья Дмитриевич не относился к этому с мягкой иронией и не отпускал шуточки при каждом удобном случае.
Она чувствовала себя виноватой перед ним: у него и без того работа непростая, а тут ещё вызовы к следователю и весь этот нелепый детектив вокруг её жизни. Врач, однако, только спокойно заметил, что смена типа проблем иногда тоже отдых, а большинство внештатных ситуаций, если обошлось без трупов, потом вспоминать даже забавно.
Три дня Настя уже жила в отдельной палате, как в скромном, но чистом номере дешёвого отеля, и даже возобновила работу: папа принёс ей ноутбук, и она снова погрузилась в привычные задачи, только теперь под охраной капельниц и тщательного наблюдения.
Папа был мрачен и старался не говорить о деле, которое она собиралась открыть, но после разговора с Ильёй Дмитриевичем в коридоре, который Настя не слышала, заметно оживился. Сама Настя не сразу поняла, что ждёт его появления: формально она уже почти здоровый человек и лежит в палате лишь ради следствия, но врач всё равно находил время заглядывать — то до обхода, то после. Джентльмен, что тут скажешь: не только с виду.
Каждый раз Илья Дмитриевич умудрялся с серьёзным видом её рассмешить, будто ничего страшного не происходило. Но мысль, что она могла оговорить Эдика, не отпускала. Настя честно перебирала все лесные вылазки: год выдался грибным, в сентябре брали только молодые белые, маслята, лисички, в октябре порадовались двум полянкам подосиновиков. Никакой «экзотики» и старых, сомнительных грибов они с отцом не трогали.
Следователь, выслушав это в десятый раз, смотрел всё более раздражённо и посоветовал перестать об этом думать: следствие, мол, работает.
— Какая всё‑таки страшная бюрократия! — протянула Алина, устраиваясь в глубоком кресле‑коконе и потягивая розовое шампанское. — Уже бы всё закончили, выдали тело и перестали мучить людей ожиданием.
Она покачала бокал:
— Тебя и так ждут все эти неприятные ритуальные хлопоты, прежде чем начнёшь оформлять наследство. Я прекрасно понимаю, как тяжело играть роль скорбящего вдовца. Кстати, через сколько прилично снова жениться, чтобы не вызвать лишних подозрений?
— Котёнок, всегда найдётся тот, кто скажет: «Ага, они встречались ещё при жизни покойной», — усмехнулась Алина.
— Вроде как год считается приличным сроком. Раньше иначе выглядело бы некрасиво. А мы же хотим быть красивой парой, верно?
Эдик слегка стукнул своим бокалом о её, наслаждаясь чистым звоном дорогого стекла. Эти бокалы Настя берегла для особых случаев, а он считал, что жить нужно сейчас.
— Давай вообще не будем о плохом, — предложил он.
— Мы же договорились, что, как только всё обсудим, перестанем к этому возвращаться.
— Если честно‑честно, — призналась Алина,
— я перестану думать о всём этом только после похорон.
— Котёнок, я же рассказывал, — неторопливо начал Эдик.
— В моём родном городе в соседнем доме мужик грибами траванулся. Вся семья ела — помер один он. Никто ничего не расследовал. Просто ему попался ядовитый гриб, а остальным — нет. Организмы разные. Меня даже никуда не вызывали, кроме стандартных процедур.
Он пожал плечами:
— Если бы что‑то подозревали, уже давно вызвали бы на допрос. Всё в порядке. Чем раньше мы прекратим это обсуждать, тем быстрее забудем.
— Да‑да, милый, ты прав, — согласилась Алина.
— Жалко только, что мой день рождения придётся встречать взаперти, в квартире. Если тебя послезавтра увидят со мной в ресторане, это будет перебор.
— Твой потом ещё раз отметим, как положено, — пообещал Эдик, обнимая её. — Хочешь, будем праздновать раз в месяц весь год, с подарками.
— С дорогими подарками, — хихикнула Алина, подняв палец.
— С дорогущими, — широко улыбнулся он.
Тем утром Эдуард проснулся позже обычного. Раз уж на работе дали дополнительный отпуск «по траурному случаю», стоило хотя бы выспаться. Он не успел закончить бриться, когда в дверь громко постучали.
«Странно, Алиночка позавчера всё забрала, ничего не оставляла, — мелькнуло в голове. — Да и тащить её сюда снова нельзя, это была грубая неосторожность». Сегодня у Алины день рождения, и стильно украшенная съёмная квартира казалась идеальным местом для праздника.
Стук в дверь повторился, настойчивей. Эдик недовольно поморщился, вытер с лица пену и пошёл открывать.
Эдик прекрасно понимал, что им с Алиной нельзя «светиться». Пару недель придётся потерпеть небольшие неудобства, и он был уверен, что справится. Он как раз вытирал с лица пену и пытался придать себе скорбное выражение, когда в дверь снова громко постучали. «Наверное, тесть, — мелькнуло в голове. — Кто ещё придёт так рано?»
Он открыл — и увидел на пороге недавно «скончавшуюся» жену. Настя выглядела совсем не как покойница.
— Привет, — спокойно сказала она.
Первым порывом Эдика было захлопнуть дверь, но за её спиной тут же обозначились трое мужчин: двое в полицейской форме и один в деловом костюме.
— Конечно, это было тяжело, — говорила Настя, когда они вместе смотрели запись с камеры, установленной в квартире. — Слушать, как он жалким, срывающимся голосом пытается что‑то объяснять.
Она чуть сжала ладони:
— Мне самой всё время хотелось что‑нибудь сказать. Хорошо, что следователь сдержал слово и не дал мне вмешаться. Я так боялась сорваться — устроить сцену, накинуться с упрёками, расплакаться.
Она вздохнула:
— Ну вот, всё позади. Наверное, я перееду. Пока к папе. А когда эту квартиру продам — куплю другую. Или лучше маленький домик.
— Только домик, — твёрдо сказал Илья Дмитриевич, поднимая чашку кофе.
— У меня соседи как раз продают. Станьте моей соседкой.
— Надо провести смотрины, — попыталась улыбнуться Настя.
— Но сегодня у меня День благодарности. Всем, кто мне помог. И вам в том числе. Ещё раз спасибо, что согласились мне подыграть.
— Я, вообще‑то, не бескорыстен, — неожиданно ответил он.
— Попрошу у вас ответную услугу.
— Конечно, если это в моих силах и компетенции, — машинально повторила Настя его же фразу, которая крепко отпечаталась в памяти.
Илья посмотрел ей прямо в глаза:
— Зовите меня просто Илья.
Настя долго смотрела в окно, за которым медленно серел зимний город, и никак не могла решить, чего в ней больше — усталости или странной лёгкости. Когда‑то она думала, что рождена только для того, чтобы тянуть на себе папин бизнес и чужие надежды. Оказалось, можно жить иначе — не в тени, не «приложением» к чьей‑то биографии, а самой собой.
В телефоне лежало неотправленное сообщение Эдику — одна короткая фраза, которую теперь уже не нужно будет произносить никогда. Там же — черновик нового договора купли‑продажи: маленький дом у леса и сосед‑врач с усталыми добрыми глазами.
— Ну что, соседка, — Илья, как всегда, появился тихо, будто из ниоткуда, и поставил на стол две чашки кофе. — К домику вы готовы больше, чем к больничной палате.
— Я вообще, кажется, впервые ко всему готова, — ответила Настя и неожиданно улыбнулась так легко, как не улыбалась много лет.
Она подумала, что в её жизни, может быть, ещё будут любовь, ошибки, новые страхи и новые радости. А может, и нет. Но одно она знала точно: дальше всё будет происходить по её правилам.
За окном медленно пошёл первый снег, укрывая прошлое тонким, лёгким слоем тишины.