Я смотрел на неё каждое утро и видел идеал. Чистое лицо, немного веснушек на носу, светлые ресницы. Настоящая. Моя.
— Зачем тебе эта дрянь? — я перехватил её руку с тюбиком туши. — Ты и так красивая.
Лена улыбнулась, но тушь спрятала в косметичку. Тогда, шесть лет назад, я считал это победой. Мы только поженились, снимали однушку на окраине, и я был уверен: знаю, как должна выглядеть моя жена. Естественно. Без масок. Не как эти нарисованные куклы в метро.
Мама всегда говорила, что косметика — для неуверенных в себе. Что настоящая красота не нуждается в украшениях. Я вырос с этой мыслью и принёс её в нашу семью как единственно правильную.
Первые месяцы Лена не спорила. Убрала помады в дальний ящик, перестала подводить глаза. Я радовался — вот она, моя девочка, не испорченная глупыми стандартами. На работу ходила с чистым лицом, и я гордился, что она не такая, как все.
Но однажды я заметил, как она задерживается перед зеркалом. Просто стоит и смотрит на своё отражение. Долго. Потом быстро отворачивается, когда слышит мои шаги.
— Что ты там разглядываешь? — спросил я, обнимая её со спины.
— Ничего, — она выдавила улыбку. — Просто задумалась.
Через год мы переехали в двушку. Я получил повышение, Лена работала в дизайн-студии. Однажды вечером она пришла тихая, сразу прошла на кухню.
— Как день? — я оторвался от ноутбука.
— Нормально.
Но голос был не нормальный. Я прошёл на кухню. Она стояла спиной, резала что-то на разделочной доске слишком сосредоточенно.
— Лен?
— Сегодня новенькая пришла на собеседование, — она не оборачивалась. — Яркая такая. Губы красные, стрелки. Директор всё совещание на неё смотрел. Взяли сразу.
— И что? — я не понял, к чему она.
— Ничего. Просто говорю.
Я обнял её, поцеловал в макушку.
— Ты лучше любой нарисованной. Поверь мне.
Она кивнула. Но руки у неё дрожали, когда она резала морковь.
Лена стала тише. Не сразу, постепенно. Перестала предлагать пойти в кино, в кафе. На корпоративы ходила одна, возвращалась рано.
— Почему не задержалась? — удивлялся я. — Повеселились бы.
— Устала. И вообще, там все нарядные, а я...
— А ты настоящая, — я перебивал. — Не понимаю, что тебя смущает.
Она молчала.
На четвёртый год совместной жизни я заметил, что Лена почти не фотографируется. Раньше любила — просила снять её на фоне заката, в парке, дома с котом. Теперь отворачивалась, прикрывала лицо рукой.
— Да брось, какая разница, — отмахивалась она. — Зачем эти фотки.
Я не настаивал. Мне казалось, что она просто взрослеет, становится серьёзнее.
Однажды вечером я вернулся с работы раньше. Лена сидела на кровати, перед ней лежала раскрытая косметичка. Старая, ещё та, свадебная. Она держала в руках помаду, вертела, смотрела на неё так, будто это был ключ от другой жизни.
— Ты чего? — я замер в дверях.
Она вздрогнула, быстро захлопнула косметичку.
— Разбирала вещи. Выбросить хотела.
— Правильно, — я кивнул. — Всё равно не нужно.
Она кивнула. Но помаду не выбросила. Я видел, как косметичка вернулась в ящик.
Пятый год начался с того, что Лену перевели на удалёнку. Она обрадовалась — не надо ездить в офис, видеться с коллегами. Я тоже был доволен: жена дома, всё под контролем.
Но она стала ещё незаметнее. Могла весь день проходить в старой футболке, волосы в пучке, лицо серое от усталости и недосыпа. Я предлагал погулять — отказывалась. Встретиться с подругами — некогда.
— Лен, ты себя запустила, — сказал я однажды, пытаясь пошутить. — Может, хоть причешешься нормально?
Она посмотрела на меня долгим взглядом.
— Я думала, тебе нравится естественность.
— Ну да, но не до такой же степени.
— Понятно, — она отвернулась к компьютеру.
Я не понял, что произошло. Просто хотел, чтобы она следила за собой. Но не красилась. Это же разные вещи.
Шестой год. Лена подала на развод в марте. Я не ожидал. Думал, мы просто устали, надо взять отпуск, съездить куда-нибудь.
— Я больше не могу, — сказала она, складывая вещи в сумку. — Я исчезла, Дим. Понимаешь? Меня просто нет.
— О чём ты? Ты здесь, со мной!
— Я здесь. Но меня нет.
Она говорила спокойно, без истерик. Это пугало больше всего.
— Шесть лет я была такой, какой ты хотел меня видеть. Без косметики, потому что ты считал её ложью. Без ярких платьев, потому что они вульгарны. Без каблуков, потому что неудобно. Я убирала всё, что делало меня собой, и в какой-то момент поняла — я не знаю, кто я. Утром смотрю в зеркало и не узнаю эту женщину. Серую, тусклую, испуганную.
— Лен, но я же любил тебя! Настоящую!
— Нет. Ты любил свою версию меня. Ту, которую придумала твоя мама и которую ты честно пытался воплотить. А я... я просто хотела иногда накрасить губы и почувствовать себя красивой. Не для кого-то. Для себя.
Она ушла в тот же день. Я метался по пустой квартире, не понимая, что случилось. Звонил, писал. Она отвечала коротко, вежливо. Будто я был дальним знакомым.
Через месяц я случайно увидел её в кафе. Она сидела с подругой, смеялась. На ней было бирюзовое платье, губы ярко-красные, глаза подведены. Она выглядела... живой. Яркой. Счастливой.
Я стоял за стеклом и понимал: вот она. Настоящая Лена. Та, которую я шесть лет прятал, гасил, стирал, считая, что делаю лучше.
Она подняла глаза и увидела меня. Улыбка не пропала — просто стала чуть грустнее. Она помахала рукой. Дружески. Как машут старым знакомым.
Я пошёл дальше. Мама потом долго объясняла, что Лена была неправильной женой, что я молодец, что не надо жалеть. Но я не слушал.
Я понял слишком поздно: любить — не значит лепить человека под свой идеал. Любить — значит давать ему право быть собой. Со всей косметикой, яркими платьями и красной помадой. Или без них — но по собственному выбору.
Лена была права. Я любил не её. Я любил идею, которую сам же и создал.
А она просто хотела иногда красить губы.