Я накрывала на стол в восемь утра тридцать первого декабря. Муж ещё спал — он всегда спал до одиннадцати, если я его не будила. Я не будила.
Свёкла для винегрета варилась с шести. Я проснулась в темноте, как всегда, потому что если не встать пораньше, не успеешь. Тридцать один декабря — это не один день, это марафон: нарезать, натереть, выложить, украсить. К вечеру на столе должно стоять двенадцать салатов, холодец, запечённая курица, пироги. Я делала это одиннадцать лет подряд.
Андрей выходил из спальни часам к двум. Садился на диван, включал телевизор. Иногда спрашивал: «Ты чего такая злая?» Я не отвечала — руки в майонезе, на плите что-то кипит, и если сейчас отвлечься, всё сгорит.
— Помочь? — спрашивал он один раз за день, обычно когда я уже заканчивала.
— Не надо, — отвечала я. Потому что если он возьмётся резать салат, то через пять минут я всё равно переделаю. Проще сразу самой.
В этом году что-то сломалось. Может, оттого, что утром двадцать девятого я увидела в зеркале чужое лицо: серое, с глубокими складками у рта. Мне тридцать четыре. Складки — как у матери в пятьдесят.
Или оттого, что накануне подруга Лена написала: «Приезжай к нам на Новый год. Будем вчетвером, без суеты. Принеси только вино».
Принести только вино. Я перечитала это раз пять.
Тридцатого вечером я сказала Андрею:
— Завтра я пойду к Лене.
Он оторвался от телефона:
— Как это — пойдёшь?
— Вот так. Она позвала. Я иду.
— А стол? Салаты?
— Сделай сам.
Он засмеялся. Не злобно — искренне, как будто я пошутила.
— Ты чего? Серьёзно?
— Серьёзно.
Я ушла на кухню. Сердце колотилось так, будто я призналась в убийстве. Руки дрожали, когда я наливала себе воды.
Андрей пришёл следом. Встал в дверях.
— Лен, ну ты чего? У нас же традиция. Мы всегда вместе встречаем.
— Мы встречаем так: я делаю, ты ешь.
— Я помогаю!
— Один раз в год спрашиваешь, не нужна ли помощь, когда всё уже готово. Это не помощь.
Он молчал. Потом:
— Хорошо. Я завтра сам всё сделаю. Только останься.
Я посмотрела на него. На мягкие черты лица, на добрые карие глаза. Он не был плохим. Он просто никогда не думал, что может быть иначе. Его мать всю жизнь так жила: готовила, убирала, стирала, пока мужчины сидели в зале. Это была норма.
— Не надо, — сказала я. — Я уже решила.
Утром тридцать первого я проснулась в семь, по привычке. Полежала в темноте, прислушиваясь к тишине. Никакого бурления кастрюль, никакого запаха варёных овощей. Странное, почти пугающее ощущение свободы.
Я встала, оделась, накрасилась. Взяла бутылку вина из холодильника — хорошего, дорогого, которое купила вчера специально для Лены.
Андрей вышел из спальни, когда я уже была в прихожей.
— Ты правда уходишь?
— Правда.
— А я что буду есть?
— В холодильнике полно продуктов. Сделай что-нибудь.
Он стоял растерянный, в мятой футболке, с взлохмаченными волосами. Мне стало почти жалко. Почти.
— Я не умею готовить, — сказал он тихо.
— Научишься.
Я вышла за дверь. Села в маршрутку. Смотрела в окно на серый декабрьский город, на гирлянды, на людей с пакетами, спешащих домой готовить. И впервые за много лет не чувствовала вины.
У Лены было тепло, пахло мандаринами и корицей. Мы сидели на кухне вчетвером — Лена, её муж Саша, их друг Игорь и я. Пили вино, ели пиццу, которую заказали, играли в настольные игры. В одиннадцать вечера Саша сказал:
— Может, нарежем салатик какой-нибудь? Я огурцы куплю.
— Давай, — кивнула Лена.
Они вдвоём пошли на кухню. Я слышала, как они там возятся, смеются, спорят, резать ли помидоры кубиками или дольками.
Игорь посмотрел на меня:
— Ты чего такая задумчивая?
— Представляю, как мой муж встречает Новый год.
— Плохо представляешь?
— Не знаю. Может, хорошо. Может, ему надо было один раз остаться одному, чтобы понять.
В полночь мы вышли на балкон. Город грохотал салютами, небо было рыжим от огней. Я стояла с бокалом в руке и думала о том, что дома сейчас Андрей. Один. Может, он всё-таки что-то приготовил. Может, сидит перед телевизором с бутербродом. Или заказал пиццу, как мы.
Мне не было его жалко. Было странно — будто я отпустила что-то тяжёлое, что тащила на себе годами, и теперь не знаю, что делать с пустыми руками.
Домой я вернулась третьего января. Андрей открыл дверь сразу, как будто ждал у порога.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
Мы прошли на кухню. Она была чистой — непривычно чистой. Стол пустой, плита блестит.
— Ты убрался?
— Ага.
Я открыла холодильник. Там стояли контейнеры с остатками еды — явно покупной. Пицца, роллы, салаты из супермаркета.
— Ты так и встретил Новый год? Один?
Он кивнул. Сел за стол.
— Я сварил пельмени. Потом понял, что это грустно, и заказал пиццу. Смотрел кино. В полночь открыл шампанское. Выпил один бокал и лёг спать.
Мы молчали.
— Лен, — сказал он наконец. — Я не знал, что тебе так тяжело. Правда не знал.
— Я говорила.
— Нет. Ты не говорила вот так, чтобы я услышал. Ты просто делала всё сама. Я думал, тебе нравится. Думал, ты любишь готовить.
— Я люблю готовить. Но не одна. И не каждый праздник, пока ты лежишь на диване.
Он провёл рукой по лицу.
— Что мне теперь делать?
— Не знаю. Это твой выбор.
Я ушла в комнату, легла на кровать. Закрыла глаза. Знала, что ничего не изменится за один день. Может, вообще не изменится. Может, через месяц всё вернётся на круги своя, и я снова буду стоять у плиты одна, а он — лежать на диване.
Но сейчас, в эту минуту, я чувствовала, что сделала что-то важное. Не для него — для себя. Показала, что могу выбирать. Что имею право на свой Новый год, на своё вино, на свою пиццу у подруги.
Не знаю, понял ли он. Не знаю, захочет ли меняться.
Но я точно знаю, что следующий праздник — восьмое марта — я встречу не на кухне.