Диктофон я купила на третий месяц после свадьбы. Маленький, серый, помещался в карман халата.
— Ты опять суп пересолила, — говорила Галина Петровна, стоя у плиты в моей собственной кухне. — Какая же ты плохая мать. Мой Серёжа заслуживает лучшего.
Я молчала. Включала запись.
— Смотри, как ребёнок на тебя смотрит. Он же чувствует, что ты его не любишь. Плохая мать всегда видна.
Маше было полтора года. Она сидела на полу, играла с кастрюлями и хохотала. Но свекровь качала головой, будто видела что-то страшное.
Серёжа приходил с работы поздно. Целовал дочку, садился ужинать, спрашивал, как день. Я отвечала: нормально. Он кивал. Его мать сидела напротив и улыбалась ему так нежно, будто я была прозрачной.
— Серёж, я тут подумала, — говорила она, наливая ему чай. — Может, Машеньку в садик отдадим пораньше? А то дома она ничему не научится.
Он пожимал плечами:
— Мам, это Лена решает.
— Ну да, Леночка решает, — Галина Петровна смотрела на меня. — Только вот решения у неё странные.
Серёжа молчал. Доедал, уходил в комнату. А я убирала со стола и слушала, как свекровь вполголоса продолжает:
— Плохая мать. Он же несчастный с тобой.
Диктофон лежал в кармане фартука. Красная лампочка горела.
Галина Петровна приходила каждый день. У неё был свой ключ — Серёжа дал в первую неделю после свадьбы, на всякий случай. Случай наступал ежедневно в районе десяти утра.
Она проверяла, как я глажу, как мою полы, достаточно ли тепло одела Машу на прогулку. Находила пыль на книжной полке, жир на ручке плиты, складки на постельном белье.
— Ты плохая мать, Лена. И плохая жена. Серёжа просто добрый, молчит.
Я записывала. Каждый день, каждую фразу. Сначала думала — может, я правда что-то делаю не так? Может, она права? Но потом заметила: что бы я ни сделала, Галина Петровна найдёт, к чему придраться. Если пол блестит — значит, моющее средство вредное. Если Маша смеётся — значит, разбаловала. Если плачет — значит, не умею успокоить.
— Плохая мать, — повторяла она, как заклинание.
Серёжа не замечал. Или делал вид. Когда я пыталась заговорить, он морщился:
— Лен, ну она же не со зла. Просто переживает.
— За что?
— За нас. За Машу.
— Она говорит, что я плохая мать.
— Не говорит она такого.
Говорила. У меня были записи. Шестьдесят две записи за четыре месяца. Я пронумеровала файлы, сохранила в облако, сделала копии. Не знала зачем. Просто хотела, чтобы это существовало не только в моей голове.
Юбилей Галины Петровны — шестьдесят лет — отмечали в ресторане. Она сама выбрала место, сама составила список гостей. Пятьдесят человек: родственники, коллеги, соседи. Я была в списке как приложение к Серёже.
— Платье надень поприличнее, — сказала она за неделю до праздника. — А то опозоришь семью. Ты же знаешь, какая ты.
Я знала. Плохая мать. Плохая жена. Плохая невестка.
Я надела чёрное платье, уложила волосы, накрасилась. Маша осталась с моей мамой. Мы с Серёжей приехали к ресторану вместе, но он сразу ушёл помогать с украшением зала, а я осталась стоять у входа с подарком в руках.
Галина Петровна сияла. Она обнимала гостей, смеялась, принимала поздравления. Ко мне подошла только раз — взять букет.
— Спасибо, — сказала она сухо. — Можешь идти, посиди где-нибудь.
Я села за дальний стол. Рядом с тётей Серёжи, которую видела второй раз в жизни.
Тосты, песни, танцы. Галина Петровна говорила речь о том, как тяжело ей было одной растить сына, как она всё для него сделала, как гордится им.
— И я так рада, — сказала она, глядя в зал, — что у него теперь есть семья. Жена, дочка.
Пауза. Она улыбнулась.
— Правда, не всё идеально. Но мы работаем над этим.
Смех. Лёгкий, неловкий. Серёжа сидел рядом с ней и улыбался. Он не понял.
Я достала телефон. Открыла файл номер один. Подключила его к колонке, которую принесли для музыки. Организатор — племянник Галины Петровны — кивнул мне: мол, давай, включай поздравление.
Я включила.
Сначала тихо. Шорох, звук шагов, потом голос:
«Ты опять суп пересолила. Какая же ты плохая мать».
Зал замолк. Галина Петровна подняла голову.
«Мой Серёжа заслуживает лучшего. Ты плохая мать. Он же несчастный с тобой».
Я прибавила громкость.
«Плохая мать. Плохая жена. Ты опозоришь семью. Ты же знаешь, какая ты».
Голос звучал чётко, без помех. Я специально выбрала запись, где не было посторонних шумов. Только её слова.
«Ты плохая мать, Лена. Серёжа просто добрый, молчит. Но я-то вижу».
Галина Петровна встала. Лицо белое.
— Выключи это немедленно!
Я не выключила. Запись шла ещё две минуты. Потом я поставила вторую. Третью. Гости сидели молча. Кто-то отводил глаза. Кто-то смотрел на Галину Петровну.
Серёжа подошёл ко мне:
— Лена, хватит.
— Хватит? — я посмотрела на него. — У меня шестьдесят две таких записи. Хочешь послушать все?
Он молчал. Я выключила колонку, взяла сумку и вышла из зала.
На улице было холодно. Я стояла у машины, курила — хотя бросила три года назад — и смотрела на вход. Через десять минут вышел Серёжа.
Мы ехали домой молча. Он смотрел на дорогу. Я — в окно.
— Зачем ты это сделала? — спросил он у дома.
— Потому что ты не слышал.
— Я слышал.
— Нет. Ты делал вид.
Он вздохнул.
— Она моя мать.
— А я твоя жена. И мать твоей дочери. Но я, видимо, плохая.
Он не ответил.
Галина Петровна не звонила три дня. Потом позвонила Серёже. Я слышала только его часть разговора:
— Да, мам. Понимаю. Нет, я не знал. Извини.
Мне она не звонила вообще. Ключ от квартиры Серёжа забрал на четвёртый день.
Мы с ним не ругались. Просто жили как соседи: вежливо, отстранённо. Он приходил, целовал Машу, ужинал, уходил в комнату. Я убирала, укладывала дочку, ложилась спать.
Через месяц он спросил:
— Ты правда записывала всё это время?
— Да.
— Зачем?
— Чтобы не сойти с ума. Чтобы помнить, что это происходит по-настоящему.
Он кивнул. Помолчал.
— Прости, — сказал он тихо.
Я пожала плечами. Прощать было нечего. Он просто не защитил. А это нельзя исправить извинениями.
Галина Петровна появилась через два месяца. Позвонила в дверь, стояла на пороге с тортом в руках.
— Можно войти?
Я пропустила её. Она прошла на кухню, поставила торт на стол.
— Я хотела... — начала она. Замолчала. Потом снова: — Я не хотела тебя обидеть.
Я молчала.
— Просто я боялась, что ты... что Серёжа... — она сжала руки. — Я одна его растила. Мне было тяжело. И я боялась, что он выберет кого-то, кто...
— Кто плохая мать, — закончила я.
Она вздрогнула.
— Я не то хотела сказать.
— Вы именно это говорили. Каждый день.
Мы стояли напротив друг друга. Маша играла в комнате, Серёжа был на работе. Только мы вдвоём и торт на столе.
— Я не знаю, простишь ли ты меня, — сказала Галина Петровна. — Но я попрошу: дай мне шанс всё исправить.
Я посмотрела на неё. Увидела морщины у глаз, седые корни волос, усталость. Она правда боялась. Всё это время.
— Хорошо, — сказала я. — Но ключи остаются у нас.
Она кивнула.
Мы сели пить чай. Говорили мало. Торт был суховат.