Он стоял посреди гостиной, красный, с набухшими венами на шее, и орал так, что соседи наверняка слышали каждое слово:
— Я здесь главный! Я всё решаю! Это мой дом, моя семья, и будет так, как я сказал!
Я сидела на диване, сжимая в руках чашку остывшего чая, и смотрела на него как на незнакомца. Двадцать два года брака, и вот — человек, который когда-то читал мне стихи на кухне по ночам, превратился в это орущее существо.
А началось всё с ерунды. С того, что я отказалась отдать свои деньги на машину его брату.
— Серёжа попал в трудную ситуацию, — объяснял муж утром, спокойно намазывая масло на хлеб. — Ему нужно триста тысяч. Срочно.
— У меня на вкладе четыреста пятьдесят, — я поставила перед ним кофе. — Это на операцию маме. Ты же знаешь.
— Твоя мама подождёт. А Серёге нужно сейчас.
Вот так просто. Твоя мама подождёт. Как будто речь шла не о замене тазобедренного сустава, а о новых шторах в спальню.
Я промолчала тогда. Просто встала, убрала со стола и ушла на работу. Думала, он остынет, одумается. Мой муж всегда был мягким. Удобным, если честно. Не инициативным, но покладистым. Я решала, куда поехать в отпуск, я выбирала обои, я договаривалась с сантехниками. Он кивал и соглашался. И меня это устраивало — я любила контроль, а он любил покой.
Но что-то изменилось в последние месяцы. Может, брат ему мозги промыл. Может, кризис среднего возраста накрыл — сорок восемь, седина, пузо, работа на том же заводе уже тридцать лет. А может, он просто устал быть тенью.
Вечером он вернулся с Серёжей. Они сели на кухне, достали бутылку коньяка. Я слышала их разговор из комнаты — стены в хрущёвке картонные.
— Слушай, Лёха, ты же мужик в доме, — говорил брат. — Чего ты у бабы разрешения спрашиваешь? Деньги в семье общие. Взял и взял.
— Да она не даёт...
— А ты не спрашивай. Ты глава семьи или кто?
Я усмехнулась тогда в темноте. Глава семьи. Алексей, который за двадцать два года ни разу не починил кран, не повесил полку, не решил ни одного серьёзного вопроса. Который приносил зарплату — тридцать восемь тысяч — и считал свою миссию выполненной. Пока я работала в налоговой, получала семьдесят, и ещё подрабатывала консультациями по вечерам.
Квартира, в которой мы жили, была оформлена на мою маму. Она купила эту однушку в девяносто седьмом, когда я вышла замуж, чтобы нам было где жить. Документы так и остались на ней — мама говорила, так спокойнее, вдруг что. Я не возражала. Алексей тоже молчал.
А вклад на четыреста пятьдесят тысяч — это были мои деньги. Копила три года. Продавала вязаные вещи через интернет, консультировала по налогам частников, экономила на всём. Мама ждала операцию уже полгода — очередь двигалась медленно, а боль становилась всё сильнее. Я хотела сделать всё платно, быстро, в хорошей клинике.
На следующий день Алексей попытался по-хорошему:
— Лен, ну пойми. Серёжа вернёт. Через два месяца максимум.
— Нет.
— Он обещал.
— Нет.
— Да что ты упёрлась как баран!
Я подняла на него глаза:
— Алексей, это деньги на операцию моей матери. Не на машину твоему брату, который три раза уже занимал и ни разу не вернул.
— Он вернёт!
— Как вернул в прошлый раз? Или позапрошлый?
Он побагровел, развернулся и хлопнул дверью. Вернулся поздно, пьяный, лёг спать не раздеваясь.
А через неделю случился тот самый крик.
Я пришла с работы, увидела его в гостиной — он что-то искал в шкафу. Рылся в моих документах.
— Что ты делаешь?
— Ищу договор с банком. Надо снять деньги.
— Какие деньги?
— Твои. На вкладе.
Я почувствовала, как холод разливается по спине:
— Ты не можешь их снять. Там моя подпись нужна.
— Ты подпишешь.
— Нет.
И вот тогда он взорвался. Заорал про то, что он здесь главный, что он мужчина, что он всё решает. Что это его дом, его семья, его право распоряжаться деньгами.
Я слушала, и мне было странно спокойно. Как будто я смотрела на всё это со стороны. Вот стоит чужой мужчина и кричит чужие слова. Голос брата, интонации брата, даже жесты — всё чужое.
Когда он выдохся, я сказала тихо:
— Алексей, квартира оформлена на мою маму.
Он замолчал. Посмотрел на меня непонимающе.
— Деньги на вкладе — мои. Я их заработала. Ты к ним никакого отношения не имеешь.
— Мы же семья...
— Семья — это когда думают друг о друге. А не когда муж готов оставить больную тёщу без операции ради брата-разгильдяя.
Он сел на диван, опустил голову. Сидел так минут пять, молча. Потом поднял глаза — они были красные, усталые:
— Я просто хотел помочь брату.
— За счёт моей матери.
— Я думал... ты поймёшь.
— Я поняла. Всё поняла.
Он ушёл к брату на три дня. Вернулся тихий, постаревший. Принёс цветы маме, извинился. Серёжа, оказывается, нашёл деньги в другом месте — взял кредит под грабительский процент.
Мы не развелись. Живём дальше — в той же квартире, с теми же привычками. Но что-то сломалось тогда. Я смотрю на него и вижу того орущего человека, который считал, что имеет право распоряжаться чужой болью. А он смотрит на меня и, наверное, понимает, что я больше не та женщина, которая промолчит и уступит.
Маме сделали операцию в октябре. Она восстанавливается, ходит уже с тростью. Алексей возит её на процедуры, помогает, старается. Может, пытается искупить вину. Может, просто понял что-то.
А я перевела оставшиеся деньги на другой вклад. На всякий случай. И договор храню у себя на работе.
Потому что в семье, оказывается, главный не тот, кто громче кричит. А тот, кто помнит, что у любви есть цена — и эта цена не должна оплачиваться чужой болью.