25.02.26. / Печать Авеля / глава 5.
Новый Царь
Санкт-Петербург и окрестности. 1762–1796 годы.
Время в заточении течет иначе. Оно не идет вперед, оно капает. Капля за каплей, как вода из трещины в стене камеры.
Прошло тридцать четыре года.
Василия Васильева больше не было. Был инок Авель. Его волосы побелели, как зимнее поле. Борода спустилась ниже пояса, жесткая, спутанная. Лицо покрылось сетью морщин, будто карта тех дорог, которые он прошел и которые еще предстояло пройти в видениях.
Его перевели из Тайной канцелярии в монастырь. Формально - на покой. Фактически - под домашний арест. Стены стали выше, окна уже, но вместо тюремщиков теперь были иноки, которые смотрели на него со страхом и благоговением.
Келья Авеля напоминала скрипторий. Стол был завален бумагами. Он писал много. О судьбах царей, о пожарах, о войнах. Его тетради исчезали, появлялись снова, ходили по рукам вельмож, переписывались дьячками, шептались в кухнях.
Екатерина II знала о нем. Императрица просвещенная, она не верила в суеверия открыто, но тайно… Тайно она боялась. Она читала его записки. Смеялась нервным смехом, называла его «русским Нострадамусом», но приказывала держать под присмотром.
— Пусть пишет, — говорила она фаворитам. — Бумага все стерпит. Но за стены монастыря — ни шагу.
Авель не пытался уйти. Он знал: его клетка — это вся Россия.
________________________________________________________________________________________________
Гатчина. Осень 1796 года.
Великий Князь Павел Петрович ходил по кабинету так же, как когда-то его отец. Шаг, поворот, звон шпор. Только шпоры были золотые, а взгляд - тяжелее.
Ему было сорок два года. Он чувствовал себя стариком. Жизнь в тени матери, в ожидании трона, который не доставался ему слишком долго, истощила его нервы. Он искал опоры везде: в масонских ложах, в рыцарских орденах, в мистике.
— Вы слышали о монахе? — спросил Павел, не оборачиваясь.
В углу стоял адъютант. Вытянулся.
— О каком монахе, Ваше Императорское Высочество?
— О вещем. Авеле. Говорят, он предсказал смерть тетеньки Елизаветы. Говорят, он знает дату моей коронации.
Адъютант замялся.
— Слухи ходят, Ваше Высочество. Но Императрица не велит…
— Матушка многое не велит, — резко обернулся Павел. Глаза его блестели лихорадочным огнем. — Она держит его в клетке, потому что боится. А я не боюсь. Правда не может быть опасной для того, кто хочет править честно.
Павел подошел к столу, схватил бумагу.
— Найти его. Узнать, где он сейчас. Но тихо. Пока мать жива - тихо.
Адъютант поклонился и вышел.
Павел остался один. Он подошел к зеркалу. Посмотрел на свое отражение.
— Сколько мне осталось? — спросил он у стекла.
Стекло молчало. Но где-то в глубине дворца скрипнула дверь. Павел вздрогнул. Ему показалось, что это шаг монаха в лаптях.
__________________________________________________________________________________________
Монастырь. Ноябрь 1796 года.
Авель сидел на скамье у стены. Солнце было бледным, холодным. Он чувствовал перемену в воздухе. Давление падало. Ветер менял направление.
К воротам монастыря подъехала карета. Без гербов. Обычная, черная.
Из нее вышел человек в штатском. Не чиновник. Скорее, доверенное лицо.
Авель встретил его у ворот. Он знал, зачем пришли.
— Тебя спрашивают, — сказал человек. Голос был тихим, осторожным.
— Кто?
— Тот, кто скоро станет Всем.
Авель кивнул.
— Я готов.
— Сейчас нельзя. Императрица нездорова. Но… когда придет время. Ты понадобишься.
Человек протянул сверток. Хлеб и соль. Знак уважения.
— Он ждет от тебя правды. Не лести.
— Лесть - это ложь, окрашенная в золото, — сказал Авель. — А правда всегда серая, как камень.
Человек уехал. Авель остался стоять у ворот.
Иноки смотрели на него из окон келий. Они чувствовали: что-то случилось. Маховик истории снова дернулся.
__________________________________________________________________________________________________
Санкт-Петербург. Ночь с 5 на 6 ноября 1796 года.
Удар был внезапным.
Авель проснулся среди ночи. Не от звука. От тишины.
В монастыре обычно слышны были ночные молитвы, скрип полов, кашель братии. Теперь было мертвенно тихо.
Авель встал. Зажог свечу. Пламя было ровным, не колебалось.
Он подошел к столу. Взял лист бумаги.
Написал одну дату. 6 ноября 1796 года.
Екатерина Великая умерла. Инсульт. На рассвете.
Авель погасил свечу. Сел в темноте.
Он знал, что сейчас происходит во дворце. Суета. Шепот. Печати. Присяга.
Павел стал Императором.
Теперь клетка открылась. Но Авель не чувствовал радости. Птица, выпущенная из клетки после тридцати лет неволи, забывает, как летать. Она боится неба.
Утром за ним приехали. Уже не черная карета. Императорский экипаж. Гвардейцы в парадных мундирах.
Настоятель монастыря вышел провожать его. Лицо его было бледным.
— Береги себя, отец Авель, — прошептал он. — Царь нынче горяч.
— Царь всегда человек, — ответил Авель. — Человек всегда смертен.
Он сел в карету. Дверь захлопнулась.
Лошади рванули. Дорога была укатанной, жесткой.
Авель ехал в Петербург. В тот город, который он ненавидел и который был его судьбой.
Он смотрел в окно. Мелькали верстовые столбы.
Одна верста. Две. Три.
С каждым километром он чувствовал, как тяжесть возвращается. Игла в затылке снова начала покалывать.
Новый Царь хотел знать будущее.
А Авель знал: будущее нового Царя уже написано. И оно короткое.
Карета въехала в город. Колеса загремели по мостовой.
Авель закрыл глаза.
— Господи, дай мне сил не сломать его раньше времени, — прошептал он.
Он ехал на встречу с Павлом. На встречу со своей главной битвой.
Битвой не за жизнь. За душу Императора, который уже считал себя мертвецом.
***
Продолжение
Ссылки на предыдущие главы