– Мам, а почему папа не ходит на мои тренировки?
Я замерла с тарелкой в руках. Кирюша смотрел на меня снизу вверх, ложка с кашей застыла на полпути ко рту. Ему было девять. И он уже научился задавать вопросы, на которые у меня не было ответов.
– Папа работает, солнышко. Ты же знаешь.
– А у Димки папа тоже работает. Но он приходит. И мама приходит. А у меня только ты.
Я присела рядом, погладила его по макушке. Волосы жёсткие, как у отца. И взгляд такой же – прямой, без хитрости.
Четыре года я вожу Кирюшу на борьбу. Секция при школе, тренер Вадим Сергеевич. Три раза в неделю. Вторник, четверг, суббота. Сорок минут дороги в одну сторону, потому что ближе нормальных секций не нашлось. Восемьдесят минут туда-обратно. Двенадцать поездок в месяц. Шестнадцать часов моего времени каждый месяц – только на дорогу.
Муж Олег ни разу не отвёз сына на тренировку. Ни разу за четыре года. Сорок восемь месяцев. Почти шестьсот поездок. Все – мои.
Я не жаловалась. На самом деле привыкла. Олег работал на заводе посменно, приходил уставший, падал на диван. Я работала бухгалтером в небольшой конторе, заканчивала в пять, бежала за Кирюшей, везла на тренировку, ждала полтора часа в коридоре на пластиковом стуле, везла обратно, готовила ужин. И так по кругу. Четыре года.
А потом появилась Света.
Света пришла в нашу секцию в сентябре. Привела сына Артёма. Высокая, светлые волосы до плеч, всегда в чём-то обтягивающем. Я заметила её в первый же день – она села на стул рядом со мной в коридоре и спросила, давно ли мой сын занимается.
– Четвёртый год, – ответила я.
– Ого. И тренер хороший?
– Вадим Сергеевич? Да, ребята его любят.
Она кивнула и больше в тот день ничего не спрашивала. Но я заметила, как она смотрела через стекло на зал. Не на детей. На тренера.
Вадиму Сергеевичу было тридцать четыре. Крепкий, подтянутый, с короткой стрижкой и ямочкой на подбородке. Он был из тех мужчин, которые нравятся сразу – не красавец, но что-то в нём было. Уверенность. Спокойная сила. Он разговаривал с детьми ровно, ни разу за четыре года не повысил голос. Кирюша его обожал.
Через две недели я заметила, что Света стала задерживаться после тренировок. Дети уже переодевались, я ждала Кирюшу в коридоре, а она стояла у двери в зал и разговаривала с Вадимом Сергеевичем. Он что-то объяснял про технику, показывал руками. Она смеялась, касалась его плеча.
Мне было не до чужих романов. У меня хватало своих проблем. Олег всё больше пропадал «на рыбалке» по выходным. Уезжал в субботу утром, возвращался в воскресенье вечером. Рыбы не привозил ни разу. Я перестала спрашивать.
В октябре у Кирюши было первое соревнование. Районный турнир. Он готовился два месяца, волновался, просил и маму, и папу прийти.
– Олег, в субботу соревнования. Кирюша очень ждёт.
– Какую субботу?
– Эту. Двадцать шестое.
– Не могу. Мы с Петровичем на Ладогу едем. Давно договорились.
Двадцать шесть тысяч рублей Олег потратил на новый спиннинг за месяц до этого. А на форму для борьбы я откладывала по тысяче с зарплаты три месяца. Кимоно стоило три с половиной тысячи. Олег сказал – дорого.
Я поехала одна. Кирюша занял второе место. Стоял на пьедестале с медалью, искал глазами в зале. Нашёл меня. Улыбнулся. Но я видела – он искал не только меня.
После награждения Вадим Сергеевич подошёл ко мне.
– Молодец парень. Характер есть.
– Спасибо. Он старается.
– Отец не смог?
Я покачала головой. Вадим Сергеевич ничего не сказал, но посмотрел так, что мне стало стыдно. Не за себя. За Олега.
А Света в тот день была рядом. Она стояла у стены с телефоном и снимала. Её Артём даже не участвовал – записался только на следующий турнир. Но она пришла. И я тогда подумала – может, и правда ради Артёма.
К декабрю стало очевидно. Света и Вадим Сергеевич не скрывались. По крайней мере не особо старались. После тренировок они уходили вместе. Его машина стояла на парковке, а её – нет. Значит, она приезжала с ним. Или он подвозил.
Мамы в коридоре шептались. Я слышала обрывки.
– Видела? Опять вместе ушли.
– А муж у неё есть?
– Говорят, в разводе.
– А он? Женат?
– Вроде нет. Но он же тренер. С мамочкой ученика – это как вообще?
Мне было неловко от этих разговоров. Вадим Сергеевич – хороший тренер. Света – взрослая женщина. Их дело. Я думала так ровно до того момента, пока это не коснулось Кирюши.
В январе Кирюша пришёл с тренировки расстроенный. Молчал всю дорогу. Дома бросил сумку на пол и ушёл в комнату.
Я подождала десять минут. Зашла.
– Кирюш, что случилось?
– Ничего.
– Я же вижу.
Он помолчал. Потом сказал:
– Артём говорит, что его мама встречается с Вадим Сергеичем. И что теперь Артёма будут ставить на все соревнования первым. А меня – нет.
У меня внутри всё сжалось.
– Кто тебе такое сказал?
– Артём. Прямо при всех. Сказал: «Мой мама с тренером, а твоя мама – нет. Поэтому я буду чемпионом, а не ты».
Девять лет. Ребёнку девять лет. И он уже знает, что мир устроен не по справедливости.
Я позвонила Вадиму Сергеевичу в тот же вечер. Трубку он взял не сразу.
– Вадим Сергеевич, Кирюша расстроен. Артём при ребятах сказал, что его мама с вами встречается и поэтому ему будут давать преимущество.
Пауза. Длинная.
– Марина, это детские разговоры. Я ко всем отношусь одинаково.
– Я не сомневаюсь. Но мой сын пришёл в слезах.
– Я поговорю с Артёмом.
Он поговорил. Стало только хуже. Артём стал дразнить Кирюшу «маменькиным сыночком». Мол, жалуется тренеру через маму.
Я терпела. Февраль, март. Возила сына три раза в неделю. Восемьдесят минут дороги. Полтора часа ожидания. Четыре года непрерывной преданности этой секции.
А в апреле я увидела расписание соревнований. Артём стоял в трёх весовых категориях. Кирюша – в одной. Хотя результаты у Кирюши были лучше. За четыре года – семь медалей, три первых места на районных турнирах.
Я спросила Вадима Сергеевича. Он ответил коротко:
– Артём прогрессирует. Я ставлю по спортивному принципу.
По спортивному принципу. Артём занимался семь месяцев. Кирюша – четыре года. У Артёма ни одной медали. У Кирюши – семь. Спортивный принцип.
Я сжала зубы и промолчала. Но внутри уже что-то сдвинулось. Как трещина в стене – незаметная, но глубокая.
В мае случилось то, что уже нельзя было назвать детскими разговорами.
Я приехала за Кирюшей на пятнадцать минут раньше. Обычно я сидела в коридоре, но в тот день решила пройти в раздевалку – забрать его куртку, которую он забыл утром.
Раздевалка для родителей была через стенку от тренерской. Тонкая стенка. Я слышала каждое слово.
– Вадим, ну поставь ты его хотя бы на областные. Он старается.
Голос Светы. Мягкий, просительный.
– Я же сказал, поставлю. Не дави.
– Я не давлю. Просто Артёмка расстраивается. Он же видит, что Кирилл везде первый.
– Кирилл сильнее. Объективно. Но я разберусь.
– Разберись. Ради меня.
Тишина. Потом звук, от которого мне стало тошно. Не буду описывать. Скажу только – это были не деловые переговоры.
Я вышла из раздевалки на ватных ногах. Села на свой пластиковый стул. Тот самый, на котором просидела четыре года. Тысячу часов. И сжала руками колени, чтобы они перестали трястись.
Мой сын четыре года работал. Каждую тренировку отдавался полностью. Семь медалей. Три первых места. А теперь его двигают в сторону, потому что мама другого мальчика спит с тренером.
Я не стала ничего говорить Кирюше. И Олегу не стала. Олег бы только рукой махнул – «ну смени секцию». Ему всё равно. Ему уже давно всё равно.
Неделю я думала. Ходила на работу, готовила ужины, возила Кирюшу на тренировки. Сидела на своём стуле. Смотрела, как Света приезжает и уезжает с тренером. Как Артём ведёт себя всё наглее. Как Кирюша замыкается.
А потом пришло приглашение на родительское собрание. Конец учебного года, итоги сезона, планы на лето. Двадцать восьмое мая, в пять вечера.
И я решила.
За два дня до собрания я подготовилась. Не скандалить. Не кричать. Факты.
Я сделала выписку результатов за весь сезон. У меня были грамоты, протоколы соревнований – я хранила всё. Четыре года, каждая бумажка.
Кирюша – семь медалей, из них три золота. Артём – ноль медалей за семь месяцев. При этом Артём стоял в заявке на областные соревнования. Кирюша – нет.
Я напечатала всё на двух листах. Таблица: фамилия, стаж, результаты, количество заявок на турниры. Сухие цифры. Ничего личного.
На собрание пришли четырнадцать мам и двое пап. Света сидела в первом ряду. Рядом с ней – пустой стул. Вадим Сергеевич стоял у доски с таблицей каких-то нормативов.
Первые двадцать минут – скучный отчёт. Сколько детей, какие результаты группы, планы на летний лагерь. Потом – вопросы родителей.
Одна мама спросила про расписание. Другая – про стоимость лагеря. Тридцать пять тысяч за две недели. Я видела, как несколько мам переглянулись – дорого.
Потом Вадим Сергеевич сказал:
– По областным соревнованиям. В этом году от нашей секции едут четверо. Артём Ветров, Даня Козлов, Максим Ильин и Саша Тихомиров.
Я ждала этого момента.
– Вадим Сергеевич, – я подняла руку, – а по какому принципу формируется состав?
Он посмотрел на меня. Спокойно.
– По спортивному, Марина Владимировна. Результаты, прогресс, посещаемость.
– Могу я уточнить?
– Конечно.
Я встала. Достала свои листки. Пальцы не дрожали. Я четыре года сидела на этом стуле. Тысячу часов. Я имела право говорить.
– Вот данные по результатам за этот сезон. Кирилл Носов – семь медалей, три золота на районных, лучший результат в весовой категории до тридцати двух килограммов. Стаж – четыре года. Посещаемость – сто процентов, ни одного пропуска. В заявке на областные его нет.
Тишина.
– Артём Ветров, – я продолжила, и голос мой звучал ровно, – ноль медалей. Стаж – семь месяцев. Посещаемость – семьдесят три процента, двенадцать пропусков за сезон. В заявке на областные – стоит.
Я положила листки на стол перед Вадимом Сергеевичем.
– Объясните мне, пожалуйста. Спортивный принцип – это какой именно?
Вадим Сергеевич побледнел. Я это видела отчётливо – он стоял под лампой, и лицо его изменилось за секунду.
– Марина Владимировна, это не совсем формат для такого разговора.
– А какой формат? – спросила я. – Я четыре года молча вожу ребёнка. Восемьдесят минут дороги в одну сторону. Ни одного пропуска. Мой сын пашет. А его место на областных занимает мальчик, чья мама с вами встречается.
Зал замер. Я услышала, как кто-то сзади тихо ахнул.
Света вскочила со стула. Лицо красное, губы сжаты.
– Что ты несёшь?
– Я несу цифры, – сказала я и повернулась к ней. – Семь и ноль. Четыре года и семь месяцев. Сто процентов посещаемости и семьдесят три. Хочешь поспорить с арифметикой?
– Это не твоё дело! Ты не знаешь, о чём говоришь!
– Я знаю, о чём говорю. Я слышала ваш разговор в тренерской три недели назад. «Поставь его ради меня». Дословно. Стенка тонкая, Света.
Вадим Сергеевич поднял руку.
– Давайте без эмоций.
– Без эмоций? – я посмотрела на него. – Мой сын плачет. Его дразнят «маменькиным сыночком», потому что я посмела позвонить вам, когда Артём сказал при всех ребятах, что его мама с тренером. Девятилетний ребёнок знает, что место на соревнованиях можно не заработать, а получить через мамину постель. Это вы называете «без эмоций»?
Одна из мам в заднем ряду встала.
– Подождите. Это правда? Тренер и мама ученика?
Вадим Сергеевич молчал.
Света молчала.
И тогда заговорила мама Данила Козлова. Тихая женщина в очках, которую я видела каждую тренировку на соседнем стуле.
– А мой Данила тоже жаловался. Говорил, что Артёму поблажки.
И ещё одна мама кивнула. И ещё.
Пять мам из четырнадцати. Пять мам, чьи дети заметили несправедливость раньше взрослых.
Собрание превратилось в хаос. Света кричала, что это травля. Что я завидую. Что у меня муж-алкоголик и я вымещаю злость на чужих людях.
Олег не алкоголик. Он просто равнодушный. Но это было неважно.
Вадим Сергеевич попытался взять ситуацию под контроль. Сказал, что готов пересмотреть состав на областные. Что «возможно, были субъективные факторы». Так и сказал – субъективные факторы.
– Субъективные факторы, – повторила я. – Красиво звучит. А на деле – тренер поставил мальчика в состав, потому что спит с его мамой. Так – честнее.
– Ты не имеешь права так говорить! – Света уже кричала. – Мы взрослые люди! Наши отношения – это наше личное дело!
– Ваши отношения стали не личным делом в тот момент, когда мой сын потерял место на соревнованиях, – я говорила тихо. Мне не нужно было кричать. Цифры кричали за меня. – Семь медалей, Света. Против ноля. Четыре года против семи месяцев. Это не ревность. Это математика.
Один из двух пап, который пришёл на собрание – отец Максима Ильина – встал и сказал:
– Я считаю, нужно обратиться к руководству спортшколы. Ситуация требует проверки.
Вадим Сергеевич побледнел ещё больше. Спортшкола – это его работодатель. Жалоба от группы родителей – это проверка. Проверка – это потенциальное увольнение.
– Давайте не будем рубить с плеча, – сказал он. – Я включу Кирилла в заявку на областные. Пересмотрю состав.
– Нет, – сказала я.
Все посмотрели на меня.
– Нет?
– Я не хочу, чтобы моего сына включили из жалости. Или потому что я устроила скандал. Я хочу, чтобы в этой секции был порядок. Чтобы места давали по результатам. Всем детям. Не только моему.
Я собрала свои листки со стола. Сложила в папку. Ту самую папку, в которой четыре года хранила грамоты, протоколы и расписания. Полкило бумаги. Полкило доказательств того, что мой сын заслуживает большего, чем пластиковый стул в коридоре и равнодушие.
– Я напишу письмо в спортшколу, – сказала я. – С цифрами. Со сравнительной таблицей результатов и заявок на соревнования. И приложу подписи родителей, которые готовы подтвердить, что ситуация известна.
Света схватила свою сумку и вышла, хлопнув дверью. Вадим Сергеевич стоял у доски. Мел раскрошился у него в пальцах – он сжимал его всё время, пока я говорила.
После собрания ко мне подошли шесть мам. Шесть из четырнадцати. Каждая сказала – подпишу.
Мама Данилы Козлова обняла меня. Тихая женщина в очках, которая четыре года сидела рядом со мной на пластиковых стульях.
– Давно надо было, – сказала она. – Я тоже замечала. Но боялась.
Домой я ехала в тишине. Кирюша сидел сзади и смотрел в окно. Он не знал, что произошло на собрании. Я не стала рассказывать.
Олег был дома. Сидел перед телевизором с пивом.
– Как собрание?
– Нормально.
– Кирюху на соревнования берут?
Я остановилась посреди коридора. Четыре года он не отвёз сына ни на одну тренировку. Ни на одно соревнование. Он даже не знал, сколько медалей у Кирюши. Я как-то спросила – он сказал «ну, пару штук, наверное». Семь. Семь медалей. Он не знал.
– Разберёмся, – сказала я и ушла на кухню.
Руки дрожали, когда я наливала воду в чайник. Не от страха. От того, что я всё-таки сделала это. Сказала при всех. При четырнадцати мамах, двух папах и тренере. Назвала вещи своими именами.
Было ли мне страшно? Да. Было ли мне стыдно? Немного. Потому что часть меня говорила – может, не стоило при всех. Может, надо было сначала поговорить с Вадимом Сергеевичем наедине. Без свидетелей. Без цифр на бумаге. Без фразы про мамину постель.
Но другая часть меня – та часть, которая четыре года молчала – знала: наедине ничего бы не изменилось. Я уже звонила. Он уже обещал разобраться. И ничего не произошло. Только стало хуже.
Вечером позвонила мама Данилы.
– Марина, ты молодец. Но я переживаю. Света в родительском чате написала, что ты устроила «публичную травлю» и «вмешалась в чужую личную жизнь». Половина мам ей сочувствует.
Я открыла чат. И правда. Сообщения шли одно за другим.
«Ну зачем было при всех?»
«Это же личная жизнь, каждый имеет право.»
«Марина перегнула. Можно было решить тихо.»
А рядом – другие сообщения.
«Правильно сделала. Дети страдают, а мы молчим.»
«Семь медалей и ноль. Какие ещё вопросы?»
«Тренер обязан быть объективным. Точка.»
Я выключила телефон. Положила на стол экраном вниз. Заварила чай и села у окна.
За окном темнело. Май. Черёмуха отцветала, последние лепестки лежали на подоконнике. Я вдохнула этот запах и почувствовала, как что-то внутри ослабло. Не расслабилось – а именно ослабло. Как пружина, которая четыре года была сжата до предела.
Письмо в спортшколу я отправила через три дня. Шесть подписей родителей. Сравнительная таблица результатов. Копии протоколов соревнований. Всё по фактам, без эмоций.
Через неделю из спортшколы пришёл ответ. Назначили проверку. Вадима Сергеевича вызвали на разговор к директору.
Света перевела Артёма в другую секцию. Молча. Без объявлений в чате. Просто перестала приезжать.
Вадим Сергеевич остался. Кирюшу включили в заявку на областные. Но тренер со мной больше не разговаривал. Ни слова. Кивал, когда я привозила сына, и отворачивался.
Кирюша почувствовал.
– Мам, а почему Вадим Сергеич на меня не смотрит? Раньше после тренировки всегда подходил, говорил, что получилось, что нет. А теперь – молчит.
Вот это было больнее всего. Не за себя. За сына. Он ни в чём не виноват. Он просто хотел бороться. Просто хотел, чтобы его заметили.
А тренер наказывал его за мои слова. Не открыто – нет. Формально всё по правилам. Но человеческого тепла не стало. Того самого, за которое Кирюша его когда-то полюбил.
Прошёл месяц. Областные прошли. Кирюша занял третье место. Бронза. Он радовался, прыгал, обнимал меня. А я видела, как Вадим Сергеевич стоял в стороне и смотрел мимо нас.
Олег на областные тоже не приехал. Рыбалка. Или что там у него было. Я уже перестала считать.
В родительском чате по-прежнему два лагеря. Те, кто считает, что я была права. И те, кто считает, что я перегнула. Что можно было тише. Мягче. Без этого «через мамину постель» при всех.
Может, и можно было. Может, стоило подобрать другие слова. Не при четырнадцати мамах и двух папах. Не с листками в руках. Не с цифрами, от которых нельзя отвернуться.
Но я помню лицо Кирюши, когда он пришёл с тренировки в январе. Помню, как он сказал: «Артём говорит, его мама с тренером, поэтому он будет чемпионом, а не я». Девятилетний мальчик. Мой мальчик. Который четыре года работал.
И я помню своё молчание. Месяцы молчания. Звонок тренеру, который ничего не изменил. Разговор, после которого стало только хуже.
Я молчала, пока могла. А потом сказала правду. При всех.
Света говорит знакомым, что я разрушила ей жизнь. Что из-за меня Вадим Сергеевич с ней расстался. Что я позавидовала чужому счастью.
Вадим Сергеевич ведёт тренировки. Кирюшу гоняет наравне со всеми. Но между нами – стена. Он не простил. И наверное, не простит.
А я вожу сына три раза в неделю. Сорок минут туда, сорок обратно. Сажусь на свой пластиковый стул. И жду.
Только теперь на стуле рядом никто не сидит. Мама Данилы пересела ко мне. Остальные – кто отвернулся, кто делает вид, что ничего не было.
Я не жалею о словах. Но иногда думаю – может, правда можно было по-другому? Без «мамину постель» при всех? Без листков с цифрами? Без этого публичного разбора, после которого мой сын потерял тренера, который его любил?
Или иначе ничего бы не изменилось? И Кирюша так и сидел бы на скамейке, пока Артём с нулём медалей ехал бы на областные?
Перегнула я тогда на собрании? Или правильно сделала? Вы бы как поступили – молчали бы дальше или тоже сказали при всех?
***
Вам понравится: