В 1830 году двадцатилетний поэт написал в своём дневнике нечто странное: «Когда я был трёх лет, то была песня, от которой я плакал. Её не могу теперь вспомнить, но уверен, что если б услыхал её, она бы произвела прежнее действие. Её певала мне покойная мать».
Мать, которую он почти не помнил. Которая ушла, когда ему не было трёх лет. Но след оставила такой, что никакое время не смогло его стереть.
Вот в чём парадокс Марии Лермонтовой: она прожила меньше всех в этой семье — и повлияла на всё.
Тарханы. Пензенская губерния. Начало XIX века. Живописная усадьба, пруды, дубовые рощи, добротный барский дом. Именно здесь 28 марта 1795 года родилась Мария Михайловна Арсеньева — единственный ребёнок в семье, где всем управляла одна женщина.
Мать Марии — Елизавета Алексеевна Арсеньева, урождённая Столыпина — была личностью исключительной. Из богатого и знатного рода, с приданым, на которое и было куплено имение Тарханы с более чем пятьюстами крепостными душами. Она не просто руководила хозяйством — она руководила всеми.
Муж Елизаветы Алексеевны, Михаил Васильевич Арсеньев, был полной противоположностью. Творческий, увлекающийся, когда-то служивший в лейб-гвардии, но к тому времени обедневший. Имение записали на имя жены — это говорит само за себя.
Этот брак был несчастливым с самого начала.
Михаил Васильевич искал отдушину в охоте и домашних спектаклях. После рождения дочери супруги окончательно отдалились. Он нашёл утешение у соседней помещицы — княгини Мансыревой.
Финал наступил в новогоднюю ночь 1810 года.
По семейному преданию, которое записал биограф Лермонтова Павел Висковатый, Михаил Арсеньев ждал свою возлюбленную на домашний спектакль. Елизавета Алексеевна узнала и отправила навстречу своих людей с запиской, содержавшей угрозы. Княгиня повернула назад. Муж — ушёл в гардеробную и принял яд.
В ту ночь он играл роль Могильщика в «Гамлете».
Марии шёл пятнадцатый год. Она выросла в доме, где ссоры были нормой, измена — слухом, а отец — человеком на обочине чужой жизни. Теперь его не стало.
Мать направила всю свою энергию на дочь. Любовь Елизаветы Алексеевны к Марии была настоящей — и при этом удушающей. Она вмешивалась в каждый шаг, выбирала книги, контролировала общение с соседями. Хрупкая, болезненная девочка, любившая музыку и фортепиано, росла в золотой клетке.
Вырваться захотелось — и появился повод.
Юрию Петровичу Лермонтову было двадцать с небольшим, когда он впервые появился в тарханских гостиных. Красивый офицер, импульсивный, небогатый. Мария влюбилась. Ей было шестнадцать.
Елизавета Алексеевна воспротивилась яростно. Но уступила.
Существует версия, которую трудно проверить, но невозможно отмахнуться: мать боялась за жизнь дочери. Совсем недавно она видела, на что способен человек в отчаянии — она сама отправила записку с угрозами той ночью, когда погиб её муж. Воспитанная на сентиментальных романах Мария могла повторить его путь.
Возможно, именно этот страх и сломил железную волю Арсеньевой.
Началась война 1812 года. Юрий вступил в Тульское ополчение, участвовал в кампании по изгнанию Наполеона, полгода пролежал в госпитале. Мария ждала и писала в альбомы стихи — ему.
Обвенчались в феврале 1814 года. Ей девятнадцать, ему двадцать семь.
Казалось, вот оно — начало другой жизни. Подальше от материнского надзора, рядом с любимым человеком.
Но Елизавета Алексеевна никуда не делась.
Молодые жили в Тарханах, под одной крышей с матерью. Та вмешивалась в каждую мелочь, открыто презирала зятя и не терпела возражений. Мария разрывалась между двумя людьми, которых любила и которые ненавидели друг друга.
В октябре 1814 года в Москве, в доме у Красных ворот, она родила сына. Мальчика назвали Михаилом — не в честь деда по отцу, как настаивал Юрий, а в честь покойного деда по матери. Бабушка выиграла и этот спор.
Роды были тяжёлыми. Здоровье Марии, и без того подточенное чахоткой, стало ухудшаться.
А потом поползли слухи.
Биограф Висковатый называет имя: Юлия Ивановна. Молодая крепостная из тульского имения Лермонтовых, которую перевезли в Тарханы — якобы для того, чтобы она прислуживала Марии. Отец будущего поэта не устоял.
Елизавета Алексеевна использовала это как оружие. Чернила зятя перед больной дочерью. Атмосфера в доме стала невыносимой.
Мария почти перестала выходить из комнаты.
Она находила утешение в одном: играла на фортепиано, держа маленького Мишу на коленях, и пела ему колыбельные. Это и было её жизнью в последние годы — тихая музыка в темноте, пока вокруг всё рушилось.
24 февраля 1817 года Марии Михайловны Лермонтовой не стало. Ей не было двадцати двух.
Её похоронили в родовом склепе Арсеньевых. На могиле установили памятник в виде разбитого якоря.
Символ несчастливой семейной жизни. Кто выбрал этот образ — неизвестно. Но точнее не придумаешь.
После её ухода всё взорвалось окончательно. Юрий и Елизавета Алексеевна схлестнулись из-за Миши. У отца — любовь к сыну. У бабушки — деньги, влияние и поместье. Юрий уступил. Уехал в своё небольшое имение в Тульской губернии.
Он видел сына урывками — только когда тот повзрослел и начал учиться в Москве. Успел оценить его первые стихи. В 1831 году умер. Мише было шестнадцать.
Елизавета Алексеевна пережила всех: дочь, зятя и внука.
А Миша рос в Тарханах — в доме, где не было матери, отец был чужим, а главной фигурой оставалась властная бабушка, которая любила его так же, как когда-то любила его мать: крепко, самозабвенно, не оставляя воздуха.
Но та колыбельная никуда не делась.
Через пятнадцать лет после смерти Марии её сын признавался, что одна мелодия всё ещё способна заставить его плакать. Он не помнил слов. Не помнил лица. Но помнил что-то более глубокое — то, что остаётся в человеке раньше, чем начинается память.
Мария прожила двадцать один год. Она не успела ничего — ни вырастить сына, ни уйти от матери, ни, наверное, по-настоящему узнать мужа. Её история — это история человека, которому не досталось ни одного выбора, который был бы по-настоящему его.
И всё же именно она оставила в Лермонтове то, что невозможно было воспитать: музыкальность, нервную чуткость к миру, способность чувствовать боль как что-то личное, а не абстрактное.
В его стихах много одиночества. Много тоски по чему-то, чего никогда не было — или было слишком мало.
Может быть, он всю жизнь пытался вспомнить ту песню.