Мартовское утро встретило Дашу промозглой сыростью и таким колючим ветром, который, казалось, пробирал до костей даже сквозь толстые стены. Последние полтора года, проведённые здесь, в этом учреждении, приучили её к тишине и ожиданию, но сегодня тишина была особенной — предвестницей свободы. Она стояла во внутреннем дворе, вглядываясь в тяжёлые ворота, за которыми начиналась другая жизнь, и не знала, что эта жизнь приготовила ей испытания пострашнее тюремных.
— Не вздумай оглядываться, Зима. Плохая примета, — раздался за спиной неожиданно мягкий, сочувствующий голос конвоира Степана Львовича.
Даша вздрогнула от неожиданности, но через плечо смотреть не стала. Она лишь плотнее запахнула воротник казённого серого пальто, которое висело на ней мешком, скрывая измождённую фигуру. Засов лязгнул с протяжным, тоскливым скрипом, и тяжёлая калитка приоткрылась, впуская внутрь вместе с ветром запах талого снега и далёкой, почти забытой воли.
— Я вообще не верю во все эти приметы, Степан Львович, — тихо, почти шёпотом ответила Даша, стараясь, чтобы голос не дрожал. Она поправила выбившуюся прядь волос, бессознательным движением прикрывая багровый шрам на скуле — память о первой и последней драке в камере, когда ей пришлось отстаивать своё право просто молчать.
— А ты всё-таки поверь, — наставительно произнёс он, выпуская изо рта густое облачко пара и провожая взглядом её напряжённую спину. — Иди вперёд и не думай о том, что позади. Там уже ничего нет.
Даша промолчала, но его слова неожиданно тронули что-то глубоко внутри, заледеневшее от многомесячного одиночества.
— Слушай, а прозвище это тюремное — Зима... — он замялся, подбирая слова, и покачал головой. — Не подходит оно тебе, хоть убей. Дали, небось, от зависти? Чувствуется в тебе тепло, Дарья. Настоящее.
Даша горько усмехнулась, но промолчала.
— У тебя же там дочка, я слышал? — скорее утвердительно, чем вопросительно сказал он.
— Да, — выдохнула Даша, и на её бледном, осунувшемся лице появилась робкая, вымученная улыбка. Кожа на щеках тут же защипала от ледяного ветра. — Верочка. Ей уже семь исполнилось. Я её только в роддоме и видела, когда родила... а потом меня прямо оттуда и забрали. Сразу, даже подержать на руках толком не дали. — Она говорила отрывисто, словно оправдываясь.
— Ну, вот ради неё и живи, — Степан Львович ободряюще кивнул. — Мужик-то твой, Павел, встречать будет? Проведал, небось, когда выходить?
— Нет, — Даша отрицательно качнула головой, и её улыбка погасла. — Я сама его просила не приезжать. Дорога дальняя, да и не хочу я, чтобы он меня здесь видел... такую. — Она снова провела ладонью по шраму, но тут же одёрнула руку, словно прогоняя мрачные мысли. — Доберусь сама, своим ходом. Это будет... это будет наш новый старт. Как сюрприз. Представляю его лицо, когда я позвоню в дверь!
— Ну, дай-то бог, чтобы всё сложилось, — конвоир тяжело вздохнул и, пряча глаза, махнул рукой в сторону калитки. Даша на мгновение задержала на нём взгляд, удивлённая этим вздохом. С чего бы ему так переживать? Но мысль тут же утонула в нетерпении и радости от предстоящей встречи. — Иди уже. Автобус до города через пятнадцать минут, как раз успеешь. Счастливо тебе, Дарья.
Даша шагнула за ворота и замерла на мгновение, вдохнув сырой, пьянящий воздух свободы, пахнущий бензином, прелой листвой и талым снегом. Она так и не оглянулась. В кармане пальто сиротливо лежали несколько смятых купюр — всё, что выдали при освобождении, да справка, которая теперь будет её клеймом на всю жизнь. Она шла по обочине разбитой дороги, и никто из проезжающих мимо водителей не знал, что эта невзрачная женщина в старом пальто могла бы стать блестящим врачом, спасать жизни, если бы однажды не взяла на себя чужую вину.
До города автобус тащился бесконечно долгих три часа. Даша почти не замечала времени, погрузившись в свои мысли. Она снова и снова прокручивала в голове сцену встречи: как поднимется на лифте, как нажмёт кнопку звонка, как Павел откроет дверь, и она наконец-то прижмёт к груди свою подросшую доченьку, которую видела только на снимках, что тайком передавал ей адвокат. Ноги гудели от долгой ходьбы, пальцы совсем закоченели, когда она, наконец, добралась до знакомого жилого комплекса в спальном районе.
Не раздумывая, она направилась к проходной, где в стеклянной будке сидел пожилой охранник и читал газету. Даша робко постучала костяшками пальцев по мутному стеклу. Мужчина поднял голову, отодвинул окошко и смерил её долгим, подозрительным взглядом поверх очков в тонкой металлической оправе. Выцветшее пальто, осунувшееся лицо, шрам на щеке — вид у неё был более чем непрезентабельный.
— Вы к кому? — сухо поинтересовался он, всем своим видом показывая, что просто так пропускать посторонних не намерен. — К Орловым просто так не заходят, у них строго.
— Я его жена... то есть невеста, бывшая невеста, — поправилась Даша, чувствуя, как от волнения пересохло в горле. — Дарья Ларина. Павел меня ждёт, он знает, что я сегодня должна приехать. То есть не знает точно, но я хочу сделать сюрприз.
Охранник нахмурился, сдвинул фуражку на затылок и недоверчиво хмыкнул.
— Что-то вы, девушка, путаете, — с ноткой любопытства в голосе произнёс он. — Павел Олегович здесь уже давно не живёт.
Даша почувствовала, как ледяная рука сжала горло, перекрывая дыхание.
— Как... не живёт? — переспросила она осипшим голосом, вцепившись в холодный металлический подоконник будки.
— А вот так. Переехали они, почитай, года четыре назад, — охотно, как все одинокие пенсионеры, пустился в объяснения сторож, довольный, что можно поболтать. — Дом купили за городом, в сосновом бору. Красотища там, говорят. Семья-то у них растёт, вот и решили расширяться.
— Семья? — выдохнула Даша, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Ну да, — сторож пожал плечами, удивляясь её непониманию. — С женой своей, с Леной. Лена Эдуардовна. Красивая пара, надо сказать. Она к его дочке, к Вере, очень хорошо относится, прямо как к родной. Пылинки с неё сдувает.
— С Леной? — Даша побледнела так, что шрам на щеке проступил ещё ярче. Её лучшая подруга, с которой они вместе учились в интернатуре, которой она доверяла самые сокровенные тайны. — Вы ошибаетесь... этого не может быть.
— Да что вы, ей-богу, — в голосе охранника появилась лёгкая обида. — Зачем мне ошибаться? Я им лично вещи помогал грузить, когда они с квартиры съезжали. Лена Эдуардовна ещё жаловалась мне тогда: мол, тяжело с чужим ребёнком, хотя Верочка девочка хорошая, но всё равно... А мать-то её родная, говорят, в тюрьме сгинула, от чахотки померла. — Он понизил голос до заговорщического шёпота. — Они сами всем соседям рассказали, чтобы сплетен не было и вопросов лишних не задавали. Вот Павел Лену и взял в жёны, чтобы у девочки мать была, понимаете? А вы говорите — невеста...
Даша отшатнулась от окошка, будто её ударили наотмашь по лицу. Умерла. Они сказали Вере, что я умерла. Превратили живого человека в покойника, чтобы удобно было жить дальше.
— В общем, идите себе, — уже мягче добавил сторож, видя её состояние. — Нечего тут стоять. Может, ошиблась адресом?
Окошко с громким треском захлопнулось. Даша несколько секунд стояла, не в силах сдвинуться с места, потом развернулась и, ничего не видя перед собой от слёз, побрела прочь. Ноги сами принесли её к старой хрущёвке на окраине, где прошло её детство. Где они жили с мамой. Всё это время она успокаивала себя мыслью о том, что мама жива, что Павел присматривает за ней, передаёт письма, которые она писала из колонии. Он обещал. Он клялся, что позаботится.
Подъезд пах всё той же кошкой и сыростью. Даша поднялась на третий этаж, остановилась перед обитой дерматином дверью и дрожащим пальцем нажала на кнопку звонка. За дверью послышались тяжёлые, шаркающие шаги. Щёлкнул замок, и на пороге появилась полная, неопрятная женщина в застиранном халате, с бигуди на голове.
— Вам кого? — недовольно спросила она, с подозрением разглядывая Дашу.
— Здравствуйте... — Даша попыталась улыбнуться, но губы не слушались, их трясло. — Я — Дарья Ларина. Я здесь раньше жила. Позовите, пожалуйста, Ирину Алексеевну... мою маму.
Женщина упёрла руки в бока, и её лицо мгновенно исказилось гневом.
— Какую ещё маму? Валер, иди-ка сюда, тут опять непонятки какие-то с этой квартирой! — крикнула она в глубину коридора.
Из комнаты вышел грузный мужчина в майке-алкоголичке, с лоснящимся лицом.
— Чё надо? — буркнул он, щурясь на свет.
— Моя мама... где она? — слёзы наконец прорвались наружу, обжигая ледяные щёки. — Пожалуйста, скажите, где она?
— В земле твоя мать, — грубо, без тени сочувствия бросил мужчина. — Полгода как померла. Мы эту хату законно купили, все документы в порядке, так что иди отсюда, не мозоль глаза.
— Умерла? — прошептала Даша, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Но как? Мне говорили... Паша говорил, что она в санатории, что она здорова... Он письма передавал...
— Письма? — женщина презрительно скривилась. — Валер, вынеси ей тот хлам, что на антресолях валялся, пока она тут истерику не закатила.
Мужчина нехотя скрылся в квартире и через минуту вернулся с пыльной картонной коробкой, перевязанной бечёвкой. Он вышвырнул её на лестничную клетку прямо к ногам Даши.
— Вот, забирай и проваливай. Лежало годами, никому не нужно.
Дверь с грохотом захлопнулась. Даша осталась одна на лестничной площадке, прижимая к себе коробку, как величайшую ценность. Дрожащими, окоченевшими пальцами она разорвала бечёвку. Внутри, вперемешку со старыми фотографиями, пожелтевшими квитанциями и маминым шерстяным платком, который всё ещё хранил едва уловимый запах её духов, лежал нераспечатанный конверт. На нём дрожащим, старческим почерком было выведено: «Дашеньке».
Она вскрыла конверт, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, готовая разорваться от боли.
«Доченька моя родная, кровиночка моя, — читала она прыгающие строчки, написанные слабеющей рукой. — Паша сказал, ты запретила мне писать тебе в колонию. Что не хочешь меня видеть и слышать. Я плакала все ночи напролёт, но ослушаться не посмела. Я угасаю, доченька. Болит всё так, что сил нет терпеть. Паша обещал купить мне обезболивающее на деньги от продажи моей брошки с сапфиром. Я отдала ему её неделю назад, а он всё не идёт и не идёт. Соседка, тётя Нина, дверь не открывает, боится, наверное, заразы. Я лежу одна, совсем одна. Прости меня, если сможешь, за всё. Прости, что не дождалась тебя. Прости, если была плохой матерью. Я всегда тебя любила, больше жизни. Твоя мама».
Листок выпал из рук и медленно спланировал на грязный пол. Даша всхлипнула, зажимая рот ладонью, чтобы не закричать в голос. Павел не просто украл у неё квартиру и дочь. Он обокрал её умирающую мать, бросил её одну мучиться от боли, и при этом лгал им обеим, настраивая друг против друга. Ком подкатил к горлу, и её вырвало желчью прямо на старый линолеум.
Следующие несколько дней слились в один сплошной чёрно-серый кошмар. Даша оббивала пороги магазинов, кафе, ЖЭКов — везде, где могла бы найти хоть какую-то работу. Но справка об освобождении перечёркивала всё.
— У нас приличный магазин, — морщила нос директриса супермаркета, брезгливо оглядывая её с ног до головы. — Нам уголовники на кассе не нужны. Вы же понимаете, это вопрос доверия.
— Идите в дворники, — советовали в ЖЭКе, даже не глядя на неё. — Хотя и туда сейчас очередь. Да и справка ваша... Сами понимаете.
Деньги кончились на вторые сутки. Ночевала Даша на вокзале, забившись в самый дальний угол зала ожидания, где меньше дуло из дверей, и вздрагивая от каждого шороха и далёкого приближения патрульных. Желудок сводило от голода так, что перед глазами плыли круги.
На третий день, едва переставляя ноги от слабости, она подошла к кабинету начальника вокзала. Это был грузный мужчина с красным, обветренным лицом и маленькими, колючими глазками. Он сидел за столом и лениво перебирал какие-то бумаги.
— Чего тебе? — буркнул он, не поднимая головы.
— Работу... — голос Даши был едва слышен, она с трудом ворочала сухим языком. — Дайте мне любую работу. Хотя бы на один день, на несколько часов. Я три дня ничего не ела. Я всё сделаю, что скажете, выносливая. Пожалуйста.
Начальник, наконец, оторвал взгляд от бумаг и окинул её оценивающим, пренебрежительным взглядом — от стоптанных ботинок до шрама на скуле. В его маленьких глазках мелькнуло что-то похожее на гадливость пополам с интересом.
— Любую, говоришь? — усмехнулся он уголком рта, обнажая жёлтые зубы. — Ну, понятно. Значит, так. У нас в восточном крыле техничка уволилась. Туалеты там, сам понимаешь, народ не церемонится. Грязь, жуткий запах, люди жалуются каждый день. Пойдёшь, вымоешь всё до идеального блеска — заплачу тебе триста рублей и дам талон на пирожок с повидлом в буфете. Идёт?
— Идёт, — выдохнула Даша, опуская глаза, чтобы он не увидел в них слёз стыда и отчаяния. Она, Дарья Ларина, которой профессора в институте пророчили блестящее будущее в кардиохирургии, должна была мыть вокзальные туалеты за триста рублей и пирожок.
Она надела грязные, дырявые резиновые перчатки, взяла ведро, швабру и ядрёный порошок, от которого слезились глаза. Принявшись тереть кафель, она задыхалась не столько от едких испарений, сколько от собственной униженности. Зэчки в колонии ошиблись. Она не Зима. Зима — это сила. Это суровая, величественная, непреклонная стихия. А она просто слабая, сломанная, растоптанная женщина, от которой осталась лишь тень.
Получив свои жалкие триста рублей и холодный, заветренный пирожок с капустой, Даша вышла на улицу. Смеркалось. Ледяной дождь хлестал по лицу, смешиваясь с её слезами. Ноги сами принесли её к мосту через реку. Внизу бурлила чёрная, тяжёлая вода, закручиваясь в воронки. «Один шаг», — билась в голове отчаянная, навязчивая мысль. Всего один маленький шаг — и не будет больше ни этой невыносимой боли, ни предательства, ни голода, ни стыда. «Мама, я иду к тебе, — подумала она. — Верочка, прости меня, прости, если сможешь».
Даша уже положила окоченевшие руки на холодные, скользкие чугунные перила, перегнулась через них, вглядываясь в чёрную бездну, как вдруг тишину ночи разорвал тихий, едва слышный стон, донёсшийся откуда-то снизу, из-под бетонной опоры моста. Даша замерла, уже перегнувшись через перила, и первое, что пришло ей в голову, был даже не страх, а профессиональный рефлекс, который, казалось, уже никогда не проснётся в ней после восьми лет тюремного забвения. Этот тихий, хриплый звук ударил током по напряжённым нервам, мгновенно вытеснив из сознания отчаянную мысль о прыжке. Она прислушалась, боясь пошевелиться. Стон повторился снова, на этот раз более протяжный, исполненный такой невыносимой боли, что у Даши перехватило дыхание.
Она бросилась вниз по скользкой, грязной насыпи, хватаясь руками за мокрую траву и корни деревьев, чтобы не упасть. Под мостом, в груде грязного тряпья, рваных картонных коробок и старого матраса, лежал человек. Точнее, это был пожилой мужчина в таких лохмотьях, что невозможно было определить ни цвет его одежды, ни возраст. Но самым страшным оказалось его лицо — разбитое в кровь, с глубокой раной на виске, откуда всё ещё сочилась тёмная, почти чёрная кровь, смешиваясь с грязью.
— Дедушка, вы меня слышите? — Даша, забыв про всё на свете, опустилась рядом с ним на колени в ледяную жижу, не чувствуя холода. Её руки, окоченевшие от холода, вдруг обрели былую уверенность. Быстрыми, натренированными движениями она ощупала его шею, пытаясь нащупать пульс. Пальцы нащупали еле уловимый, нитевидный пульс. Он был, но катастрофически слабый. Она оттянула веко — зрачки разного размера, один почти не реагировал на тусклый свет фонарей с моста. Явный признак тяжёлой черепно-мозговой травмы, возможно, внутричерепное кровоизлияние.
Продолжение :