Тётя Галя вставала с петухами. А я думала — зачем?
Первый крик петуха я услышала сквозь сон и зарылась лицом в подушку. Второй — подскочила на кровати. Третий — увидела в окно, как тётя Галя уже идёт через двор с ведром в руке.
Было четыре утра. Для меня — глубокая ночь. Для неё — разгар рабочего дня.
Я приехала в деревню на неделю, «отдохнуть от города». Тётя Галя встретила меня пирогами и фразой: «Отоспишься завтра». Я тогда не поняла. Теперь поняла.
Высунулась в окно:
— Тёть Галь, вы чего так рано? Петух же только первый раз орал!
Она обернулась, поправила платок:
— А корова ждать не будет, милая. У неё своё расписание, не городское.
Я натянула кофту и поплелась за ней. Просто из любопытства. И замерла в дверях хлева.
Она сидела на низкой скамеечке, привалившись лбом к тёплому боку Зорьки, и доила. Мерно так, ритмично, как колыбельную играла. Пахло сеном, молоком и чем-то древним, настоящим.
— А не страшно одной в четыре утра? — спросила я шёпотом.
Она хмыкнула:
— Чего бояться? Зорька не обидит. А петухи — они ж не просто так орут. Они мир будят. Глянь-ка в дверь.
Я выглянула. Солнце только начинало золотить краешек неба, туман стелился по траве, где-то залаяла собака, и вдруг стало так тихо и хорошо, что город показался сном.
Каждое утро я вставала с ней. Садилась на лавку, смотрела, как она хлопочет, слушала её неспешные рассказы. Про войну, про любовь, про то, как в этом доме выросли трое детей.
А в день отъезда она сунула мне трёхлитровую банку молока:
— Будешь в городе пить — меня вспоминай.
Я кивнула и разревелась.
Она обняла меня шершавыми ладонями:
— Чего ты, глупая? Я ж каждое утро встаю. И тебя вспоминаю. В четыре утра, когда самое тихое время в мире.
Теперь я тоже встаю рано. Не с петухами — в городе их нет. Но в четыре утра открываю окно, слушаю тишину и чувствую, как пахнет молоком и её ладонями.