Я не глухая - Глава 3
Воскресенье началось с тишины.
Я проснулась в шесть, как всегда, но не встала. Лежала и слушала квартиру. За стеной – ничего. Лёша ещё спал. В комнате Антона и Киры – тоже тихо. Воскресенье – единственный день, когда все спали до девяти. А я – нет. Ведь я давно разучилась спать долго. После шестидесяти организм решает за тебя: шесть утра – и ты уже не спишь, хочешь ты того или нет.
Я встала, накинула халат. Прошла на кухню. Чайник, плита, клеёнка с маками – всё на месте. Тихо. Окно выходило во двор, и в нём – серое апрельское утро, мокрый асфальт, пустые качели. Голубей ещё не было.
Я поставила чайник и села за стол. Провела пальцем по клеёнке – по тому самому маку, на который две недели назад пролился чай. Пятно я тогда вытерла, но если присмотреться – видно. Чуть темнее, чем вокруг. Такие пятна не уходят до конца. Они остаются – как всё, что случилось.
Полседьмого я уже замешивала тесто для пирога с капустой. Руки привычно мяли муку – пальцы искривлённые, в суставах, но сильные. Пирог с капустой я пекла каждое воскресенье, когда Виктор был жив. Потом перестала – зачем, если есть одна. А когда они переехали – начала снова. Кира однажды сказала: «Мам, ваш пирог – лучше, чем в ресторане». Я тогда улыбнулась. Сейчас тоже улыбнулась – но по другой причине.
Сегодня этот пирог будет особенным.
В восемь на кухню пришёл Лёша. Заспанный, в пижаме с роботами, волосы торчком. Он сел за стол, потёр глаза и зевнул.
– Бабушка, а что ты делаешь?
– Пирог пеку. С капустой.
– А с яблоками когда?
– На следующей неделе, – сказала я. И подумала: на следующей неделе. Если всё пойдёт как я задумала – я буду здесь. На этой кухне. За этим столом.
Лёша потянулся за яблоком из вазы. Откусил, захрустел. А потом достал из-за спины планшет. Кирин планшет – тонкий, серебристый, без чехла. Лёша же часто брал его, когда мама спала, – смотрел мультики.
– Бабушка, смотри, что я нашёл!
Он повернул экран ко мне. На экране – сайт. Фотографии: здание в два этажа, жёлтое, с белыми рамами. Двор с лавочками. Коридор – светлый, широкий, с перилами вдоль стен. Комната – кровать, тумбочка, окно с занавеской.
– Мама показывала, – сказал Лёша. – Вот тут будет твоя комната. А тут – столовая. А тут – сад, видишь? С деревьями. Мама сказала, что там яблони, как на даче.
Я смотрела на экран. Внизу страницы – название учреждения, адрес, телефон. И кнопка: «Записаться на просмотр». Я нажала на неё – не потому что хотела записаться, а чтобы увидеть. Открылась форма. Имя, телефон, дата визита. И в поле «дата визита» уже стояло: двадцать шестое апреля. Пятница. Через пять дней.
Кира не просто смотрела. Она уже записалась.
Я тут же закрыла планшет. Вернула Лёше.
– Спасибо, зайчик, – сказала я.
– За что? – Лёша откусил ещё кусок яблока.
– За то, что показал.
Он пожал плечами и ушёл в комнату. А я стояла у плиты и смотрела на тесто. Сырое, бледное, податливое. Через час оно станет пирогом. Через несколько часов – этот пирог будет стоять на столе, и вся семья будет сидеть вокруг него. И я скажу то, что должна сказать.
Сегодня.
***
К одиннадцати пирог был в духовке. На кухне пахло капустой и тестом – тёплый, сытный запах, от которого хотелось сесть за стол и никуда не уходить. Полина крутилась под ногами – ей же всегда нравилось смотреть, как я готовлю. Она стояла на табуретке и заглядывала в кастрюлю с картошкой.
– Бабушка, а картошка уже сварилась?
– Ещё нет, Полиночка. Потерпи.
Антон сидел в комнате – в телефоне, как обычно. Я слышала, как он смеялся – наверное, смотрел что-то. Воскресенье. Его день ничего не делать.
В половину двенадцатого на кухню вошла Кира.
Каблуки – нет, сегодня без каблуков. Воскресенье, тапочки. Но походка та же – быстрая, энергичная. Волосы собраны в хвост, на ней – бежевое платье, лёгкое, как будто она собралась не на обед, а на фотосессию. Кира вообще всегда одевалась аккуратно, даже дома.
– Ой, мам, как вкусно пахнет! – Она заглянула в духовку. – Пирог! Вы у нас золото!
Золото. Она же всё ещё говорила это. Каждый раз, когда я готовила, стирала, убирала, – золото. А за моей спиной – звонила подруге и обсуждала, в какую комнату это золото поместить.
– Стараюсь, Кирочка, – сказала я.
Кира выпрямилась. Посмотрела на меня. И я увидела, как она чуть нахмурилась.
– Мам, а вы сегодня нарядная! – Она окинула меня взглядом. – Белая блузка, юбка – к кому-то собираетесь?
Я посмотрела на себя. Белая блузка, застёгнутая на все пуговицы. Тёмная юбка – та, в которой я ходила на педсоветы. Туфли вместо тапочек. Я оделась так с утра, сразу после пирога.
– К вам, – сказала я. Спокойно, без улыбки.
Кира засмеялась.
– Ну вы даёте! К нам – и так нарядно! Прямо как на праздник!
Она не поняла. Ей и в голову не пришло, что я одевалась не для праздника. Я одевалась, как на последний педсовет. Когда нужно сказать что-то важное – ты должна выглядеть так, чтобы тебя слушали.
– Кирочка, – сказала я, – обед будет в час. Позови Антона. И детей тоже – пусть все за столом будут.
– Конечно, мам, – Кира кивнула. – Я, кстати, тоже хотела поговорить. Есть одна идея. Обсудим за обедом?
– Обсудим, – сказала я. – У меня тоже кое-что есть.
Кира улыбнулась и вышла. Я стояла у плиты и слушала, как она зовёт Антона: «Тош, обед скоро! И оденься нормально, мама нарядилась!» Смех. Дверь.
Я выключила духовку. Достала пирог. Поставила на стол – прямо на клеёнку с маками. Горячий противень на выцветших цветах. Тесто – очень золотистое, капуста внутри – мягкая, с луком. Я резала его на куски и думала: вот этот стол. Вот эти маки. Вот этот пирог. Всё как тогда, когда Виктор был жив. Всё как всегда.
Только сегодня на этом столе будет лежать ещё кое-что.
***
В час все сели за стол.
Антон – в футболке, непричёсанный, но хотя бы без телефона. Кира – напротив, в своём бежевом, с прямой спиной. Лёша – рядом со мной, болтал ногами под столом. Полина – на высоком стульчике, с ложкой в руке, уже потянулась к картошке.
Обычное воскресенье. Обычный обед. Пирог, картошка, салат. Тарелки на клеёнке. Я разложила всем, села. И ждала.
Кира начала разговор после второго куска пирога. Она отложила вилку, вытерла губы салфеткой и сказала:
– Мам, мы тут с Антоном давно хотели поговорить.
Антон не поднял головы. Смотрел в тарелку.
– Мы подумали, – продолжала Кира, – что вам бы не помешало отдохнуть. Здоровье – это же главное. А тут – лестница без лифта, вы тяжело поднимаетесь, и потом, вам же скучно одной в комнате целыми днями.
Она говорила мягко. Голос тёплый, гласные тянутся. Как будто предлагала поехать в санаторий. Как будто это очень хорошая идея, и все должны обрадоваться.
– Есть одно прекрасное место, – Кира достала телефон, открыла фотографии. Те самые – жёлтое здание, двор с лавочками, комната с занавеской. – Тут всё есть: врачи, медсёстры, питание, сад. И недалеко – мы бы вас навещали каждые выходные. Правда, Антон?
Антон тут же кивнул. Не поднимая глаз. Вилка в руке замерла.
– Мы уже съездили на просмотр, – сказала Кира. – Ну, я съездила, без вас, чтобы не беспокоить. Там очень чисто, уютно, есть библиотека. Вы же любите читать, мам. Вам бы там понравилось.
Лёша жевал пирог и смотрел на маму. Полина ковырялась в картошке. Тишина стояла такая, что было слышно, как тикают часы на стене – старые, с кукушкой, ещё Викторовы.
Кира ждала ответа. Улыбалась – осторожно, выжидательно. Она даже наклонилась чуть вперёд, как будто хотела заглянуть мне в лицо. Проверить – слышу ли я, понимаю ли. Конечно, она ведь привыкла, что я плохо слышу. Что мне нужно повторять. Как продавец, который показал товар и ждёт, что клиент скажет «беру».
Я молчала. Пять секунд. Десять. Кира чуть дёрнула бровью.
– Мам? Вы слышали?
– Слышала, – сказала я. И встала из-за стола.
***
Я вышла из кухни. Прошла по коридору. Открыла дверь кладовки. Темно, тесно, пахнет пылью и старыми лыжами. Коробка с ёлочными игрушками – я сдвинула её в сторону. За ней – сейф. Железный, тяжёлый, серый. Пыль на крышке. Ключ – на связке, в кармане юбки. Я переложила его туда утром, когда одевалась.
Замок щёлкнул. Дверца открылась. Внутри – файлы, фотографии, мамины письма. И конверт. Белый, с синим штампом нотариуса.
Я взяла его. Закрыла сейф. Вернулась на кухню.
Все сидели на своих местах. Кира с телефоном в руке. Антон – вилка так и замерла. Лёша перестал жевать. Даже Полина притихла.
Я села. Положила конверт на стол – прямо на клеёнку, рядом с тарелкой пирога. Белый конверт на выцветших маках.
– Раз уж мы заговорили о будущем, – сказала я, – у меня тоже есть документ.
Кира посмотрела на конверт. Потом на меня. Улыбка ещё держалась, но уже не та – натянутая, как резинка.
– Что это, мам?
– Завещание, – сказала я. И достала из конверта два листа. Белая бумага, синие чернила, печать. – Заверенное нотариусом. Геннадий Сергеевич, Белинского, четырнадцать. Можешь проверить.
Я развернула листы. Руки не дрожали. Спина – прямая, плечи – назад. Как на педсовете, когда я зачитывала характеристики учеников.
И я начала читать. Вслух. При всех.
– Я, Зинаида Павловна, завещаю квартиру по адресу – я назвала адрес – и дачный дом – назвала адрес дачи – моему сыну Антону Викторовичу. При условии, что наследник обеспечит мне проживание в указанной квартире и личный уход до конца жизни. В случае моего помещения в дом престарелых, интернат или иное учреждение не по моей воле – всё указанное имущество переходит в благотворительный фонд. Наследник не получает ничего.
Я положила листы на стол. Рядом с конвертом. Рядом с пирогом. На клеёнке с маками.
Тишина. Такая плотная, что я услышала, как Полинка стукнула ложкой о тарелку.
Кира побледнела. Я это видела – как краска ушла из лица, от щёк вниз, к подбородку. Телефон в её руке дёрнулся – она чуть не уронила его. Губы сжались в тонкую линию.
– Мам, – голос у неё стал другим. Гласные уже не тянулись. – Мам, вы – откуда – зачем?
– Я не глухая, Кира, – сказала я. И посмотрела ей в глаза. – Я никогда не была глухой. Я слышала каждый твой разговор. Каждый. С самого первого вечера, когда ты стояла в коридоре и говорила подруге: «Свекровь даже не заметит разницы». Я заметила. И про комнату слышала, и про медсестру, и про то, что я – привидение.
Кира открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
– Мы же хотели как лучше! – Голос дрогнул. – Вам же тяжело, лестница, без лифта –
– Мне не тяжело, – сказала я. – Я поднимаюсь на третий этаж каждый день. А ты ни разу не спросила – тяжело мне или нет. Ты решила за меня. Как решаешь за всех.
Кира повернулась к Антону.
– Антон! Скажи что-нибудь!
Антон поднял голову. Он смотрел на Киру – бледную, растерянную, с дрожащим голосом. А я сидела напротив – спина прямая, руки на столе, ни одной слезы. Ведь я тридцать два года жила одна. Я умела держать себя.
И я увидела, как что-то в нём сдвинулось. Как будто он впервые за сорок лет посмотрел – по-настоящему посмотрел – на нас обеих и увидел разницу. Жена – оправдывалась. Мать – говорила правду.
– Мам, – сказал Антон. Голос тихий, но не глухой, как в тот вечер на диване. Другой. – Мам, прости. Я знал. Я должен был сказать тебе сам. Давно. А я – молчал.
Он замолчал. Сглотнул. И добавил:
– Я больше не буду молчать.
Кира смотрела на него. Рот приоткрыт. Она ждала, что он встанет на её сторону. Что скажет: «Мам, ну давай обсудим». Что предложит компромисс. Но Антон смотрел на меня.
– Никаких интернатов, – сказал он. – Это твоя квартира, мам. И ты в ней останешься.
Кира встала. Стул скрипнул по полу. Она хотела что-то сказать – я видела, как напряглись скулы, как она набрала воздух. Но не сказала. Развернулась и вышла из кухни. Шаги – быстрые, но без каблуков, глухие, почти бесшумные.
Дверь в их комнату закрылась.
На кухне стало тихо. Часы тикали. Пирог остывал. Лёша сидел с ложкой в руке и переводил взгляд с меня на отца.
– Бабушка никуда не уедет, да? – спросил он.
– Нет, зайчик, – сказала я. – Никуда.
И тут Полина тут же слезла со своего стульчика. Обошла стол, подбежала ко мне и обняла за ногу. Маленькие руки – очень цепкие, очень тёплые. Она уткнулась лицом в мою юбку и сказала:
– Бабушка, не уезжай.
Я наклонилась и погладила её по голове. Волосы мягкие, очень мягкие, пахнут детским шампунем. Та же Полина, которая рисовала нас на бумаге – бабушку и внучку, скамейку и солнце. И которая плакала, когда мама объясняла ей, что бабушка переедет.
– Я не уеду, Полиночка, – сказала я. – Я здесь.
Антон смотрел на нас. Потом опустил вилку. Потом встал, подошёл, положил руку мне на плечо. Широкая ладонь, короткие пальцы – руки Виктора. И сказал – одно слово, тихо:
– Прости.
Я положила свою руку поверх его. Искривлённые пальцы на его ладони. Мои руки – и его. Два поколения.
Лёша тоже встал. Подошёл с другой стороны. Обнял. Я почувствовала, как его рюкзак – он так и не снял его после утренней возни – ткнулся мне в бок.
Мы стояли так – все четверо, на кухне, рядом с остывающим пирогом. Кира была в комнате, за закрытой дверью. А мы – здесь.
Потом все сели обратно. Антон налил мне чаю. Лёша взял ещё кусок пирога. Полина забралась обратно на свой стульчик и потянулась к картошке.
– Бабушка, а на следующей неделе – с яблоками? – спросил Лёша.
– С яблоками, – сказала я.
Антон посмотрел на меня. И я увидела в его глазах что-то, чего не видела очень давно. Не страх. Не уклонение. Стыд – да, стыд тоже. Но ещё кое-что. Решимость. Маленькая, хрупкая, как росток в апреле. Но всё-таки – живая.
Он тут же убрал телефон в карман и не доставал его до конца обеда.
Я сидела за столом и допивала чай. Горячий, крепкий, с сахаром – как я люблю. За окном – апрельское солнце, тёплое, почти майское. Голуби ходили даже по подоконнику и стучали клювами в стекло. Наглые, жирные. Те самые.
Конверт лежал на столе – белый на выцветших маках. Я не стала его убирать. Пусть лежит. Пусть все видят.
Потом я убрала тарелки. Помыла посуду. Вытерла стол. Конверт переложила в тумбочку – рядом с записной книжкой, рисунком Полины и лавандовым мешочком. Всё вместе. Всё на месте.
Вечером Кира вышла из комнаты. Лицо – серое, глаза красные. Она прошла на кухню, налила воды, выпила. Потом повернулась ко мне. Я стояла у плиты, разогревала ужин.
– Мам, – сказала Кира. Голос – тихий, без тянущихся гласных. Ровный, усталый. – Я не хотела вас обидеть. Я правда думала, что так будет лучше.
Я посмотрела на неё. Вспомнила – зима, восемь лет назад. Кира на пороге с кастрюлей бульона. «Мам, вы мне как родная». Та Кира и эта – одна и та же женщина. Просто где-то между бульоном и интернатом она перестала спрашивать. Перестала видеть во мне человека – и увидела проблему.
– Лучше, Кира, – сказала я, – это когда спрашивают. Ты не спросила. Ни разу.
Кира тут же кивнула. Не спорила. Развернулась и ушла обратно.
Я стояла на кухне и думала – это уже не та Кира, которая варила мне бульон. И не та, которая выбирала мне комнату в интернате. Это женщина, которая впервые столкнулась с тем, что кто-то сказал ей «нет». Тихо. Часы тикали. За окном темнело – апрельский вечер, короткий, но уже тёплый.
Я подошла к столу. Положила на него ладони – обе, раскрытыми, на клеёнку с маками. Пальцы – искривлённые, с трещинами на костяшках, с сухой кожей. Мои руки на выцветших цветах. Тех самых маках, которые когда-то были красными, а теперь стали бледными. Как и я – стала старше, тише, незаметнее. Но всё-таки не слабее. Нет.
За стеной Лёша смеялся – наверное, Антон показывал ему что-то в телефоне. Полина топала по коридору в своих розовых носках. Обычные звуки. Мой дом. Моя жизнь.
Я никуда не уеду. Это мой стол. И это – мои маки.