Август 1990 года
Черёмуха в том году уродила на славу — ветви гнулись под тяжестью чёрных ягод, и Нюрка собирала их в большие корзины, сушила на чердаке, варила варенье. Аня помогала ей, перебирала ягоды, раскладывала на противнях, и пальцы у неё были фиолетовые от сока.
— Тётя Нюра, — спросила вдруг Аня, не поднимая глаз. — А мой папа... он где?
Нюрка замерла. Корзина чуть не выпала из рук. Она посмотрела на девочку — Ане было уже восемь, она вытянулась, похудела, глаза стали ещё серьёзнее, и смотрели они сейчас испытующе, по-взрослому.
— Почему ты спрашиваешь? — осторожно сказала Нюрка.
— Просто... — Аня пожала плечами. — В школе все спрашивают. У кого-то папа есть, у кого-то нет. А у меня — нет. И мама никогда не рассказывает.
Нюрка села рядом, обняла её.
— Понимаешь, Анечка... Это сложный вопрос. Ты у мамы спросила?
— Спрашивала. Она говорит: потом, маленькая. И всё. А я уже не маленькая. Мне восемь лет.
— Восемь — это серьёзный возраст, — согласилась Нюрка. — Но тут такое дело... Мама сама должна рассказать. Не я. Это её история.
— А ты знаешь?
Нюрка помолчала. Вспомнила те страшные дни, когда Любка вернулась домой — худая, бледная, с мёртвыми глазами. Вспомнила, как та ночами плакала в подушку. Вспомнила письма, которые потом жгла в печке.
— Знаю, — сказала она наконец. — Но не всё. И не мне рассказывать.
— А он плохой? — спросила Аня. — Мой папа?
— Я не знаю, дочка. Я его никогда не видела. Знаю только, что маме он сделал очень больно.
Аня кивнула и вернулась к ягодам. Больше не спрашивала. Но Нюрка видела — вопрос остался. И будет мучить девочку, пока не получит ответ.
Вечером, когда Аня уснула, Нюрка вышла на крыльцо к Любке. Та сидела, курила, смотрела на звёзды.
— Люб, — сказала Нюрка. — Аня спрашивала про отца.
Любка вздрогнула. Рука с сигаретой замерла.
— Что ты ей сказала?
— Что не мне рассказывать. Что мама сама должна.
— Правильно, — Любка затянулась глубоко. — А что я ей скажу? Что её отец — подлец, который бросил меня беременную? Что я его ненавижу?
— А ты ненавидишь?
Любка молчала долго. Потом покачала головой:
— Не знаю. Раньше ненавидела. Думала, встречу — убью. А теперь... теперь просто пусто. Как будто его и не было.
— А для неё он есть, — тихо сказала Нюрка. — Для неё он существует. И будет существовать, пока она ответа не получит.
— Что же мне делать?
— Не знаю, — Нюрка вздохнула. — Думать. Решать. Только не тяни. Дети быстро растут.
Сентябрь 1990 года
В город Любка вернулась с тяжёлым сердцем.
Аня ходила за ней тенью, молчала, но вопросы висели в воздухе. Любка чувствовала их каждую минуту. И боялась. Боялась, что не найдет нужных слов. Боялась, что дочка её возненавидит. Боялась, что правда окажется страшнее лжи.
— Мам, — спросила Аня однажды вечером, когда они пили чай. — А ты его любила? Моего папу?
Любка поперхнулась чаем, закашлялась.
— Аня, ну зачем тебе это?
— Хочу знать. В школе все рассказывают, как мама с папой познакомились. А я не знаю.
Любка поставила кружку, собралась с духом.
— Хорошо. Слушай. Я училась тогда в училище. Мне было восемнадцать. А он... он был военный, лейтенант. Красивый, статный. Я влюбилась. Думала, на всю жизнь.
— А он?
— Он говорил, что тоже любит. Письма писал, обещал жениться. А потом... — Любка запнулась. — Потом оказалось, что у него другая есть. И она ждала ребёнка.
Аня молчала, смотрела в чашку.
— Он про меня не знает? — спросила она тихо.
— Не знает, — Любка покачала головой. — Я не сказала. Не захотела.
— Почему?
— Потому что... — Любка вдруг поняла, что не знает, как объяснить восьмилетнему ребёнку взрослые причины. Потому что было больно. Потому что гордость не позволила. Потому что думала — справлюсь сама.
— Ты на него злишься? — спросила Аня.
— Злилась. Очень. А теперь... не знаю.
— А если бы он узнал? Если бы захотел увидеть меня?
Любка похолодела.
— Ты бы хотела?
Аня пожала плечами:
— Не знаю. Он же чужой. Но иногда интересно — какой он?
Любка обняла её, прижала к себе.
— Не знаю, доченька. Не знаю.
Октябрь 1990 года
В театре готовили большие гастроли.
Любке дали роль — небольшую, но ответственную. Нужно было ехать в другой город, на две недели. Аня оставалась с Ниной.
— Не волнуйся, — говорила Нина. — Всё будет хорошо. Ты езжай, работай. А мы тут с Аней чай пить будем.
Но Любка волновалась. Не за Аню — за себя. Внутри всё дрожало от предчувствия. Как будто что-то должно было случиться.
Поезд уносил её в другой город, за окном мелькали леса, поля, деревни. Любка смотрела и думала о том, как же всё странно устроено. Восемь лет прошло. Восемь лет она не вспоминала о нём. А теперь, из-за Аниных вопросов, он снова возник — чужой, далёкий, но существующий.
— Люба, ты чего такая задумчивая? — спросила коллега, пожилая актриса тётя Рая. — О доме скучаешь?
— Скучаю, — соврала Любка.
— Ничего, — улыбнулась тётя Рая. — Работа отвлечёт. Сцена — она лечит. Сама знаешь.
Знала. Очень хорошо знала.
Город встретил их дождём и ветром.
Гостиница оказалась старой, с облупившейся краской и скрипучими половицами. Любка поселилась на втором этаже, разобрала вещи, подошла к окну. Внизу, на площади, горели фонари, спешили прохожие, шуршали шинами машины. Чужой город, чужая жизнь.
Первый концерт прошёл хорошо. Любку хвалили, вызывали на бис. Она раскланивалась, улыбалась, а в голове крутилось одно: "Господи, зачем я здесь? Дома Аня, дома..."
На четвёртый день, после репетиции, она зашла в буфет выпить кофе.
Он сидел за столиком у окна.
Любка узнала его сразу. Через восемь лет. Через сотни чужих лиц. Сразу. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле.
Он постарел. Возмужал. Вместо лейтенантской формы — гражданский костюм. Но глаза — те же. Серые, холодные, насмешливые.
Он тоже её увидел.
На одно мгновение в его глазах мелькнуло что-то — удивление? Испуг? Узнавание? А потом он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у восемнадцатилетней Любки подкашивались ноги.
— Люба? — он встал, подошёл. — Ты? Какими судьбами?
Любка стояла, не в силах пошевелиться. В голове билась одна мысль: "Беги. Беги отсюда. Не надо". Но ноги не слушались.
— Здравствуй, Андрей, — сказала она. Голос был чужой, будто не её.
— Ты здесь выступаешь? — он смотрел на неё, и в глазах его было что-то... непонятное. — Я слышал, ты певицей стала. Мне говорили.
— Кто говорил?
— Люди. — Он усмехнулся. — У нас город маленький, слухи быстро расходятся. Присядешь?
Любка села. Сама не понимая зачем.
Он заказал два кофе. Смотрел на неё, изучал.
— Ты красивая стала. Ещё красивее, чем тогда.
— Зачем ты это говоришь? — Любка почувствовала, как внутри закипает злость. Та самая, старая, забытая. — Прошло восемь лет. У тебя семья, дети. А у меня...
— А у тебя что? — он подался вперёд. — Замужем? Дети есть?
Любка посмотрела на него. В голове пронеслось: "Сказать? Не сказать?" И вдруг, сама не ожидая, выпалила:
— Дочь. Восемь лет. Твоя дочь.
Андрей замер. Кружка с кофе застыла на полпути ко рту.
— Моя? — переспросил он. — Но как? Ты же...
— А ты думал, я тогда просто так исчезла? — Любка почувствовала, как слёзы подступают к глазам, но сдержала их. — Ты написал письмо, что у тебя другая, что она ребёнка ждёт. А я... я уже тоже ждала. От тебя.
Он молчал. Долго. Потом поставил кружку на стол.
— Ты мне не сказала.
— А что бы изменилось? Ты бы бросил ту? Прибежал ко мне? — Любка горько усмехнулась. — Не надо, Андрей. Я тебя знаю.
— Ты меня не знаешь, — тихо сказал он. — Ты ничего обо мне не знаешь.
— А что я должна знать?
Он помолчал, потом заговорил — глухо, с трудом:
— Та женщина... она не была беременна. Она соврала. Чтобы я остался. Я узнал об этом через полгода, когда уже поздно было что-то менять. Мы поженились, жили... плохо жили. Развелись через три года. Она уехала. А я остался.
Любка слушала и не верила. Это что же получается? Он всё это время... один?
— А ребёнок? — спросила она. — Тот, которого она ждала?
— Не было ребёнка. Врала она. Всё врала.
Тишина повисла между ними. Тяжёлая, давящая.
— Зачем ты мне это говоришь? — прошептала Любка.
— Чтобы ты знала. Чтобы не думала, что я тебя бросил ради другой. Я тебя бросил потому, что поверил ей. Поверил, дурак. А потом искать тебя было поздно. Ты уехала, адреса не оставила.
Любка молчала. В голове крутилось: восемь лет. Восемь лет она носила эту боль, эту обиду, эту ненависть. А он... он тоже страдал? Тоже жалел?
— Как её зовут? — спросил Андрей.
— Кого?
— Дочь. Нашу дочь.
— Аня, — выдохнула Любка. — Анна.
— Красивое имя. — Он улыбнулся. Впервые за весь разговор — по-настоящему, тепло. — Можно... можно мне её увидеть? Хоть раз?
Любка смотрела на него и не знала, что ответить. Внутри всё смешалось — боль, обида, злость, жалость, надежда. И страх. Страх за Аню. За то, что она снова ошиблась.
— Я не знаю, — сказала она. — Мне нужно подумать.
— Конечно, — он кивнул. — Думай. Я здесь буду неделю. Вот телефон, где меня найти. — Он протянул листок.
Любка взяла, сжала в кулаке. Встала.
— Мне пора. Репетиция.
— Люба, — окликнул он. — Прости меня. За всё.
Она не ответила. Вышла, не оглядываясь.
В гостинице она проплакала весь вечер.
Слёзы были странные — и горькие, и облегчающие. Восемь лет копилось, и вот прорвалось. Она плакала по той, восемнадцатилетней, глупой, доверчивой. По тому, что могло бы быть, но не случилось. По дочери, которая росла без отца. И по нему — по Андрею, который оказался не подлецом, а просто человеком. Слабым, ошибающимся, но человеком.
Ночью ей приснилась бабушка. Стояла под черёмухой, улыбалась.
— Не бойся, Любава, — сказала она. — Всё будет так, как надо. Ты только сердце слушай. Оно не обманет.
Любка проснулась с мокрым лицом. За окном светало. И она поняла, что решение уже принято. Само собой. Сердцем.
Конец десятой части.
Дорогие читатели!
Если история трёх сестёр тронула ваше сердце — подпишитесь на канал «Жизнь как на ладони», чтобы не пропустить продолжение. В следующей части: Любка расскажет Ане о встрече с отцом. Решится ли она познакомить их? И как примет эту новость Аня? А в Глухом Логу тем временем назревают свои события.
Жмите «Подписаться», чтобы оставаться с героями!
А вы когда-нибудь встречали людей из прошлого, которых надеялись больше никогда не увидеть? Что чувствовали? Расскажите в комментариях — я читаю каждую историю.