Артём лежал у свекрови три дня с температурой. Она делала компрессы, читала заговоры и не вызывала врача. А я знала, что так будет — и всё равно молчала.
Замужем я тринадцать лет. Свекровь Людмила всегда была рядом — с советами, с травами, с убеждением, что таблетки придумали фармацевты для заработка. Я спорила поначалу. Потом перестала. Ради мира.
Садик закрыли на карантин, Игорь уехал в Екатеринбург, выбора не было. Я привезла лекарства, которые прописал педиатр. Увидела на подоконнике стакан с мутным отваром. И уехала молча.
Теперь сижу в коридоре детской больницы. Врач только что сказал: если бы двумя днями раньше — обошлись бы каплями. А Игорь приехал и пошёл к матери.
Понедельник начался с сообщения в родительском чате: «Уважаемые родители, группа закрывается на карантин до пятницы включительно».
Я прочитала и сразу посмотрела на календарь. Квартальный отчёт. Сдавать в среду. Игорь уехал вчера вечером — поезд в двадцать три сорок, командировка в Екатеринбург на неделю минимум.
Позвонила Нине прямо из кухни, не успев допить кофе.
— Не смогу, — сказала она сразу. — У меня самой Лёшка сопливый, карантин до пятницы.
Я стояла у окна. За стеклом — серый март, машины во дворе, лужи. Артём ещё спал.
Оставался один вариант. Людмила Павловна.
Свекровь жила в пяти минутах пешком, в пятиэтажке на Тополиной. Всегда была готова помочь — это правда. Только помощь у неё была своя. Особенная.
Я думала, что справлюсь как-нибудь сама. Возьму отгул, попрошу Нину на крайний случай, что-нибудь придумаю. Но отгул в отчётную неделю — это разговор с Борисом Анатольевичем, а он и в хорошие дни смотрит так, будто ты лично ему должна.
Я позвонила свекрови в восемь утра.
— Конечно, привози, — сказала Людмила Павловна. — Что за вопрос.
Артём собирался долго. Искал своего пластмассового динозавра — зелёного, с отломанным хвостом, без которого не мог никуда. Нашли под кроватью. Я сложила вещи, положила в пакет термометр, сироп от температуры и спрей для носа — всё, что прописал педиатр Константин Олегович на прошлой неделе, когда Артём только начинал чихать.
Сверху написала на листочке: «Если температура выше 38 — сироп, половина мерной ложки. Если нос — два раза в день спрей. При ухудшении — сразу звонить Константину Олеговичу, номер в телефоне».
Людмила открыла дверь в халате с розочками, пахло от неё валерьянкой и жареным луком. Артём сразу побежал к полке с книжками.
— Мам, — сказала я и протянула пакет. — Вот лекарства. Педиатр прописал, там записка внутри.
Она взяла пакет, кивнула.
Я зашла в кухню поставить чайник — и увидела на подоконнике стакан. Мутный, желтоватый. Рядом пучок сухой полыни, перевязанный ниткой.
Я думала — скажу. Спрошу. Объясню ещё раз, что у Артёма врач есть, что заговоры не лечат отит.
Людмила вошла следом, поставила пакет с лекарствами на стол и начала рассказывать про соседку Зину — у той кот заболел, и она таскала его к ветеринару три раза, а помогла только настойка эхинацеи. Я слушала и смотрела на стакан.
Не сказала ничего.
— Я вечером заберу, — произнесла я в коридоре, надевая сапоги.
— Не спеши, — ответила Людмила. — До пятницы побудет, куда торопиться.
Артём помахал мне из-за угла. Динозавр был у него в руке.
Я вышла на лестничную клетку. Постояла секунду.
Потом пошла на работу.
* * *
Вечером в понедельник позвонила — Людмила сказала, что Артём поел суп, смотрит мультики, чуть сопливый, но бодрый.
Во вторник — то же самое. «Немного кашляет, я ему грудку натёрла барсучьим жиром. Помогает, сразу видно».
Я держала телефон и молчала.
— Константин Олегович не звонил? — спросила я.
— Нет. А зачем ему звонить? Всё хорошо.
В среду я сдала отчёт. Борис Анатольевич нашёл три ошибки — две мои, одна его собственная, но это неважно. Я переделала, отправила повторно. В обед Нина принесла мне чай и поставила кружку на стол.
— Ты как вообще?
— Нормально, — сказала я.
— Неправда.
Я посмотрела на неё. Нина работала со мной шесть лет, знала меня лучше, чем следовало.
— Артём у свекрови, — сказала я. — Сопливит.
— И?
— И она лечит его своими методами. Барсучий жир, полынь.
— Марин. — Нина поставила свою кружку. — Ты вызвала педиатра?
— Она говорит, всё хорошо.
— Ты педиатра вызвала или нет?
Я не ответила. Нина посмотрела на меня так, что стало неловко.
— Позвони прямо сейчас. В регистратуру. Пусть съездят.
Я позвонила в поликлинику после обеда. Трубку долго не брали. Потом ответила девушка — усталым голосом, как будто я была уже сотой за день.
— По адресу Тополиная, восемь, Колесников Артём, шесть лет, — сказала я. — Вызов на дом, три дня болеет.
— Подождите... — шуршание бумаг, пауза. — Вызова от этого адреса у нас нет.
— Как нет?
— Нет вызова. Если хотите, оформим сейчас.
Я оформила. Повесила трубку. Посмотрела на экран телефона.
Я думала, что Людмила позвонит сама, если станет хуже. Что она любит Артёма и не допустит плохого. Что тревога моя — просто тревога, привычная, материнская, и Нина зря нагнетает.
Но вызова не было.
Три дня — и ни одного вызова.
Я встала, взяла куртку.
— Уходишь? — спросила Нина.
— Еду к ним.
* * *
Дверь открыла Людмила. Вид у неё был спокойный, даже немного обиженный — как будто она уже знала, что я приеду, и заранее готовилась к разговору.
— Проходи, — сказала она. — Только не шуми, он задремал.
Я прошла в комнату. Артём лежал на диване, укрытый клетчатым пледом. Щёки красные. Дышал тяжело, через рот.
Я потрогала ему лоб.
Горел.
— Сколько температура? — спросила я, не оборачиваясь.
— Утром было тридцать восемь и два. Я компресс делала, сбила.
— Когда мерила последний раз?
— Ну... в обед. Тридцать семь и восемь.
Я достала термометр из кармана — взяла с собой на всякий случай. Измерила. Тридцать восемь и шесть.
Руки у меня не дрожали. Наоборот — всё внутри как-то сжалось и стало холодным.
Я набрала скорую.
— Ребёнок шесть лет, температура тридцать восемь шесть, три дня болеет, вялый, — сказала я ровно. — Адрес — Тополиная, восемь, квартира двенадцать.
— Что вы делаете, — сказала Людмила за спиной. Голос у неё был тихий, обиженный. — Я его три дня выхаживаю. Температура уже шла на спад.
— Людмила Павловна, у него тридцать восемь шесть.
— Утром было меньше.
— Три дня я думала, что вы позвоните педиатру. Вы не позвонили ни разу.
— Потому что не нужно было! Игорь болел точно так же в детстве — я лечила, и он вырос. Твои таблетки — это химия, она почки посадит раньше времени.
Артём пошевелился на диване, открыл глаза.
— Мама, — сказал он. Голос был хриплый.
— Я здесь. — Я села рядом, взяла его за руку. — Сейчас приедут врачи, всё хорошо.
Позвонила Игорю.
— Марин, ты чего, — сказал он сразу, услышав меня. — Мама же говорила, что всё нормально.
— У него тридцать восемь шесть. Три дня без врача.
— Ну ты паникуешь. Мам всегда так — сначала кажется страшно, потом само проходит.
— Я вызвала скорую.
Пауза.
— Зачем? Марин, ну зачем сразу скорую...
— Игорь. Приедь.
Скорая приехала через двадцать минут. Два фельдшера — пожилой мужчина и молодая девушка в синей куртке. Измерили температуру, посмотрели горло, потрогали лимфоузлы. Девушка заглянула в ухо фонариком и коротко посмотрела на коллегу.
— Едем, — сказал он мне. — Лучше в больницу, там посмотрят нормально.
Людмила стояла в дверях комнаты. Она не плакала. Только смотрела на Артёма — и в этом взгляде было такое, что я почти пожалела её. Почти.
— Я не хотела плохого, — сказала она тихо. — Я хотела помочь.
Я не ответила. Надевала Артёму куртку, застёгивала пуговицы.
* * *
В больнице нас продержали в приёмном покое почти два часа.
Артём задремал у меня на руках — тяжёлый, горячий, с мокрыми волосами на лбу. Я сидела на синем пластиковом стуле и смотрела на стену. На стене висел плакат — «Мойте руки перед едой» — выцветший, с краёв отклеившийся.
Потом вышел врач. Немолодой, в очках, с планшетом в руках.
— Мама?
— Да.
— Острый средний отит, правое ухо. — Он говорил ровно, без лишних слов. — Начало мастоидита — это осложнение, воспаление сосцевидного отростка. Пока на начальной стадии, но упустили.
Я смотрела на него.
— Если бы два дня назад — обошлись бы каплями и антибиотиком дома. Сейчас — стационар, капельницы, наблюдение. Дней семь, может десять.
Ком встал в горле.
— Он будет нормально слышать? — спросила я.
— Должен. Если без осложнений. — Врач посмотрел на меня поверх очков. — Сколько дней болел до вас?
— Три дня.
— Почему не вызвали?
Я открыла рот. Закрыла.
— Я думала, что за ним смотрят.
Врач кивнул — без осуждения, просто принял к сведению. Ушёл.
Артёма забрали в палату. Я осталась в коридоре.
Игорь приехал через полтора часа — успел с вокзала прямо в больницу. Я видела его в конце коридора — быстрым шагом, взволнованный, в дорожной куртке с рюкзаком на плече. Я встала.
Он подошёл, обнял меня на секунду.
— Как он?
— Стационар. Семь-десять дней.
— Господи. — Он провёл рукой по лицу. — Мама звонила. Она в панике, плачет.
Я ничего не сказала.
— Марин, она не хотела плохого. Ты же понимаешь.
— Я понимаю.
— Она сама так лечилась всю жизнь. Её так учили. Нельзя на неё так — она же не специально.
Я думала, что скажу что-то. Что объясню ему — про три дня, про стакан с отваром, про то, что я знала и молчала. Про то, что он сейчас говорит про мать, а сын лежит в палате с капельницей.
Не сказала.
— Я схожу к нему, — сказал Игорь и пошёл по коридору.
Я смотрела ему в спину.
Прошло какое-то время. Не знаю сколько. Я сидела на том же синем стуле.
За окном была темнота. Больничный двор, фонарь, скорая у въезда.
Я думала, что молчала ради мира. Что это правильно — не ссориться, не нагнетать, доверять. Что если не ссориться — значит, всё держится.
Держалось.
Только не то, что нужно было держать.
Прошёл год.
Артём слышит хорошо — врач сказал, обошлось. Десять дней в больнице, потом долечивались дома. К Людмиле мы больше не ездим. Игорь ездит один — по воскресеньям, без нас.
Мы не развелись. Живём.
Только по вечерам, когда Артём засыпает, я сижу на кухне и думаю об одном.
Я думала, что молчать — это мудрость. Что терпеть — это любовь. Что если не ссориться — значит, всё держится.
Держалось.
Только не то, что нужно было держать.
А Игорь ездит к матери каждое воскресенье. Без нас.
И каждый раз, когда он уходит, я смотрю на детские рисунки на холодильнике — динозавры, солнце, наш дом — и думаю: я молчала три дня. Всего три дня.
Хватило.
* * *
А вы бы промолчали — или пошли на конфликт? Можно ли было иначе, или Марина сама виновата?
Если узнали себя — поставьте лайк и подпишитесь. Такие истории здесь каждую неделю.