Три дня я просила мужа отвезти Диму к врачу. Три дня слышала одно: "Не выдумывай, само пройдёт". На четвёртый день я вызвала скорую сама.
Замужем я семнадцать лет. Виктор — хороший отец, не пьёт, не гуляет, деньги приносит. Просто он знает лучше всех. Всегда. Врачи для него — шарлатаны, тревога — слабость, а я — та, кто всё время "раздувает из мухи слона".
Я привыкла. Даже не замечала, как привыкла.
Когда сына увезли на операцию, я осталась одна в коридоре с синими пластиковыми стульями и запахом хлорки. И поняла одну вещь, от которой стало физически плохо.
Я боялась реакции мужа сильнее, чем боялась за сына.
Дима пожаловался в понедельник утром — живот болит. Я потрогала лоб: температуры нет. Поела что-то не то, подумала я. Дала активированный уголь, сказала лежать.
К вечеру он не встал к ужину. Это было странно — Дима за едой всегда первый. Я зашла в его комнату. Он лежал на боку, поджав ноги к животу.
— Всё ещё болит?
— Немного, — сказал он. И я заметила, как он сжал зубы.
Виктор пришёл в восемь. Я сказала: надо бы к врачу завтра. Он поставил сумку у двери, не разуваясь прошёл на кухню.
— Какому врачу? Ребёнок просто что-то съел.
— Виктор, он второй день лежит.
— Марина. — Он взял кружку, налил воды. — Не надо делать из этого историю. Пройдёт.
Я думала — может, правда само пройдёт. Раньше ведь проходило. Отравления, простуды — всё как-то рассасывалось. Виктор чаще оказывался прав, я чаще оказывалась "паникёршей".
Во вторник утром Дима встал в школу. Я смотрела, как он ест кашу — медленно, без аппетита. Потом поднялся, взял рюкзак.
— Дима, живот?
— Нормально, мам.
Он ушёл. А я стояла у окна и смотрела, как он идёт через двор — чуть сутулее обычного, чуть медленнее. Мне было не по себе. Я знала эту походку — так он ходит, когда что-то терпит.
Позвонила Свете с работы в обед.
— Слушай, Дима второй день с животом. Я говорю Витьке — к врачу. Он говорит, само пройдёт.
— И что ты?
— Ну... пока жду. Может, правда пройдёт.
Света помолчала.
— Марин, ты мать или кто?
Я засмеялась — неловко, коротко. Сказала: "Ладно, посмотрим". Повесила трубку.
Во вторник вечером Дима не вышел из комнаты вообще. Я заглянула — он лежал с тем же выражением лица. Спокойным. Напряжённым.
— Где болит?
— Вот здесь. — Он показал на правый бок.
Правый бок.
Я вышла к Виктору. Он смотрел футбол.
— Витя. Он говорит — правый бок.
— Ну и что?
— Аппендикс — правый бок.
Виктор сделал звук — короткий, раздражённый.
— Марина, у тебя у всего аппендикс. На прошлой неделе у себя аппендикс находила.
Я замолчала.
Я думала, что он прав. Я думала, что я правда паникую. Я думала, что утром, если не пройдёт, сама отведу Диму в поликлинику. Без него.
Но утром Дима сказал: всё нормально. И снова ушёл в школу.
И я снова ждала.
* * *
В среду вечером пришла домой — Дима уже был в кровати. В семь вечера, в кровати, не включив планшет.
Это меня остановило в дверях.
Я подошла. Положила руку на живот — он дёрнулся, отвёл мою руку.
— Больно?
— Чуть-чуть.
— Дима. Честно.
Он посмотрел на меня. Потом в сторону.
— Терпимо.
Виктор пришёл в полдевятого. Я стояла на кухне и ждала его. Не с ужином — просто стояла.
— Дима лежит. Третий день.
Виктор поставил ключи на полку.
— Марина, он в школу ходит.
— Витя, он дёргается когда я живот трогаю.
— Потому что щекотно!
— Это не щекотно. Я вижу, что ему больно.
Голос у меня задрожал. Не от слёз — от злости, которую я держала уже три дня.
— Ты вообще зашёл к нему сегодня?
Виктор снял куртку, повесил.
— Зайду.
— Когда? После футбола?
Он обернулся. Посмотрел на меня тем взглядом — долгим, усталым, которым смотрят на человека, который снова устраивает сцену из ничего.
— Марина. Хватит. Не будет никакого врача. Мужик должен уметь терпеть боль, а не бежать по каждому чиху. Ему одиннадцать лет, а ты из него мамкиного сынка делаешь.
Я думала, что скажу что-то важное. Что найду слова. Что на этот раз не отступлю.
Но вместо этого я повернулась и пошла мыть посуду.
Вот так это всегда и работало. Он говорил — я уходила мыть посуду. Семнадцать лет я мыла посуду, чтобы не доводить до скандала.
Потом позвонила Свете. Шёпотом, с закрытой дверью ванной.
— Он опять отказывается.
— Марин, вызови скорую сама.
— Да ладно, Света, не настолько же...
— А как настолько? Когда настолько будет?
Я не ответила. Сказала, что завтра сама отведу. Завтра, утром, без Виктора. Решено.
Я думала, что до утра ничего не случится.
Ночью Дима позвал меня в половине второго.
* * *
Я проснулась от его голоса — тихого, но странного. Не заспанного, а напряжённого.
— Мам.
Я вошла в его комнату. Он сидел на кровати, обхватив живот руками. Даже в темноте было видно — лицо серое.
— Болит?
Он кивнул. Сглотнул.
— Сильно?
— Очень.
Я не пошла будить Виктора. Взяла телефон и вышла в коридор.
Скорая приехала через двадцать минут. Два человека в куртках, носилки, фонарик. Они что-то спрашивали — я отвечала, не очень понимая что. Дима сам дошёл до двери, потом его посадили на носилки.
Виктор вышел на шум.
Стоял в дверях спальни — в майке, заспанный. Смотрел, как выносят сына.
— Что происходит?
— Скорая, — сказала я. — Я вызвала.
В машине я держала Димину руку. Он молчал. Я тоже.
В приёмном покое нас разлучили быстро — его повезли за двери, меня попросили остаться. Я отдала полис ОМС, подписала бумаги. Села на синий пластиковый стул.
Через час вышел врач.
— Аппендицит. Оперируем сейчас. Всё штатно, не переживайте.
Я сказала "спасибо" и почему-то снова села.
Позвонила Виктору — он уже ехал. Приехал через полчаса, сел рядом. Мы не разговаривали. Я смотрела на дверь операционной. Он смотрел в пол.
Я думала о том, что три дня назад просила его. Потом два дня назад. Потом вчера. Три раза. И каждый раз уходила мыть посуду.
Сидела и думала: а если бы я не проснулась? Если бы он не позвал? Если бы я ещё подождала до утра — "как решила"?
Дима мог умереть.
Не от болезни.
От того, что я боялась мужа.
Операция длилась чуть меньше часа. Вышел другой врач, сказал: всё хорошо, мальчик в палате, завтра можно забрать.
Виктор выдохнул рядом. Громко.
— Ну вот. Всё нормально же.
* * *
Домой мы ехали молча.
Виктор вёл машину. Я смотрела в окно на ночной город — фонари, пустые остановки, одна маршрутка в обратную сторону. Было четыре утра.
Дома я не легла. Зашла на кухню, включила чайник. Просто чтобы что-то делать.
Виктор встал в дверях.
— Ложись спать. Всё обошлось.
Я не ответила.
— Марин. Слышишь? Всё хорошо кончилось.
Я обернулась. Посмотрела на него.
— Для тебя кончилось?
— Что?
— Для тебя — да. Всё хорошо. Переживать не о чем. Можно спать.
Он нахмурился.
— Ты опять начинаешь.
— Я не начинаю, Витя. Я заканчиваю.
Он постоял. Потом пожал плечами и ушёл в спальню.
Я осталась на кухне.
Чайник вскипел. Я налила воду в кружку, не положив ничего — просто кипяток. Обхватила кружку ладонями. За окном темнота и фонари. В доме напротив горело одно окно на пятом этаже — кто-то тоже не спал.
Я думала о том, как семнадцать лет назад шла под венец и думала: вот человек, с которым не страшно. Надёжный. Уверенный. Он всегда знает, что делать.
Я думала, что его уверенность — это защита.
Оказалось — это стена. Стена, за которой мне не было места. За которой Диме не было места.
Я думала, что когда-нибудь он изменится. Что жизнь его чему-то научит. Что будет момент — и он скажет: ты права, прости.
Я ждала этого момента семнадцать лет.
Он не пришёл. В четыре утра в коридоре больницы, пока сына оперировали, Виктор сидел рядом и молчал. А потом сказал "всё нормально" — и всё.
Вот и весь момент.
Я сидела и думала о Свете, которая спросила: ты мать или кто? Я тогда засмеялась. Мне было неловко. Как будто она сказала что-то неприличное.
А она просто сказала правду.
Кружка остыла. Я не пила.
Утром надо было ехать за Димой. Он лежит сейчас в палате, маленький, одиннадцатилетний. Терпел три дня, потому что папа сказал: мужик должен терпеть. Папина наука.
Я думала: что я ему передала? Чему научила своим молчанием?
Терпи. Не высовывайся. Само пройдёт.
Не пройдёт.
Ничего само не проходит. Боль не проходит. Годы не возвращаются. И человек не меняется, если ты ждёшь вместо того, чтобы что-то сделать.
Я встала. Вылила остывший кипяток в раковину.
В спальне тихо — Виктор спит. Спит спокойно, потому что всё обошлось. Потому что для него — обошлось.
А для меня — нет.
Я стояла у раковины и не знала, что будет дальше. Уйти? Остаться? Я не знала. Не была готова. Семнадцать лет — это не просто бросить.
Но я знала другое.
Следующего раза не будет.
Не будет ситуации, когда я снова уступлю и снова буду ждать у двери операционной. Не будет ночи, когда я снова скажу себе "завтра". Не позволю.
Потому что в следующий раз может не быть двадцати минут до скорой.
Может не быть слова "штатно".
Может не быть ничего.
Рассвет начинался медленно — серый, февральский, без особой надежды. Я смотрела в окно. Дом напротив. То окно на пятом этаже уже погасло. Значит, тот человек всё-таки лёг спать.
А я нет.
Я думала, что мы с Виктором — одна команда. Семья — значит вместе. Я думала, что его слово и моё молчание — это баланс. Компромисс.
Оказалось — это просто моё молчание. Которое чуть не убило моего сына.
Семнадцать лет.
Я мыла посуду семнадцать лет.
* * *
Скажите честно: она сама виновата, что столько терпела? Или муж во всём виноват? Или оба?