Она изменяла пять лет. Я узнал случайно — нашёл телефон, который она забыла на диване. И пока я переваривал удар, она уже сходила к юристу.
Двадцать лет вместе. Двое детей. Ипотека, которую я тащил почти в одиночку. Я думал — семья. Оказалось — я просто был удобен.
Когда я пришёл поговорить, она не плакала и не просила прощения. Посмотрела ровно и сказала: "Я уже подала на развод. И буду требовать квартиру."
Я стоял в коридоре собственной квартиры и не мог выговорить ни слова.
Телефон лежал на подушке дивана. Она уже ушла — сказала, к Наташе, вернётся поздно. Я сел, включил телевизор, через минуту выключил. Тишина давила. Потянулся за своим телефоном, нашарил чужой.
Марин, наверное, пригодится там, подумал я. Хотел написать — и экран сам загорелся от уведомления.
Сообщение. Имя — Роман.
Скучаю. Ты сегодня вернёшься?
Я смотрел на экран. Наверное, секунд десять. Потом пролистал вверх.
Не надо было этого делать. Но я пролистал.
Переписка шла несколько месяцев. Долгие сообщения, смайлики, фотографии. "Я думаю о тебе весь день." "Когда ты уже решишься?" "Мне с тобой хорошо, Марин. Лучше, чем когда-либо."
Я положил телефон на диван. Встал. Пошёл на кухню. Налил воды из-под крана, выпил стоя. Холодильник гудел. За окном — соседский балкон, бельё, горшок с геранью.
Обычный вечер.
Я думал, что ошибся. Что это не то, что я подумал. Что Роман — это просто коллега, они же вместе работают, я же сам возил её на их корпоратив три года назад. Стоял у подъезда, ждал, пока она выйдет. Она вышла весёлая, пахла вином, поцеловала меня в щёку. Сказала: "Спасибо, что приехал."
Я стоял у плиты и вспоминал этот вечер.
Потом вернулся в комнату. Взял телефон снова. Нашёл имя Роман в контактах — там был и номер, и почта. Открыл переписку сначала. Самое первое сообщение: апрель 2021 года.
Пять лет назад.
Руки не дрожали. Это меня потом удивило — что руки не дрожали. Просто холодело где-то внутри, медленно, как будто кто-то открыл окно в мороз, и я не сразу заметил.
Я положил телефон обратно на диван. Точно туда, где он лежал.
Марина вернулась около одиннадцати. Разулась в коридоре, заглянула на кухню.
— Ты не спишь ещё?
— Нет, — сказал я.
Она кивнула и пошла в ванную. Через десять минут уже лежала рядом и спала. Я лежал и смотрел в потолок.
Я думал: может, я не так понял. Может, это просто слова, переписка ни о чём, бывает же такое. Люди пишут друг другу — и ничего за этим нет.
Я убеждал себя так почти до трёх ночи.
* * *
Три дня я ничего не говорил.
Ходил на работу, возвращался, ел то, что она готовила, отвечал на вопросы. "Как день?" — "Нормально." "Будешь чай?" — "Нет, спасибо." Она не замечала ничего особенного. Или делала вид.
На второй день я залез в её старый ноутбук, который лежал в кладовке — она давно пересела на новый. Почта, соцсети, история браузера. Мне было противно это делать. Но я делал.
Нашёл переписку в почте — за 2021, 2022 год. Письма длинные, не как в мессенджере, а настоящие. "Ты единственный человек, с которым мне не нужно притворяться." "Я не знаю, как жить дальше вот так — видеть тебя только урывками." Его ответы — спокойные, уверенные. "Всё будет, Марин. Только не торопись. Ты сама знаешь, как надо."
Я сидел в кладовке на ящике с инструментами и читал письма своей жены другому мужчине.
Пять лет.
Я думал — это что-то случайное, разовое, бывает. Но там было пять лет жизни. Параллельной жизни, о которой я не знал ничего.
На третий день я дождался, пока Катя уйдёт в школу. Марина сидела на кухне с кофе, листала телефон. Я сел напротив.
— Мне нужно сказать тебе кое-что.
Она подняла глаза.
Я сказал. Спокойно. Без крика, без матов — я вообще редко кричу, это не моё. Сказал: я видел переписку. Я знаю про Романа. Я знаю, что это пять лет.
Она не побледнела. Не заплакала. Отложила телефон.
— Ну и хорошо, — сказала она. — Я сама хотела поговорить. Давно.
Я смотрел на неё.
— Лёш, мы с тобой чужие давно. Ты же чувствуешь.
Я, наверное, должен был что-то ответить. Но я сидел и думал: чужие? Я не чувствовал. Я думал — притёрлись, устаём оба, бывает. Я думал, это нормально — когда двадцать лет вместе.
— Я уже была у юриста, — добавила она. И голос у неё был ровный, как будто она говорила о замене окон или ремонте в ванной. — Я подам на развод. И буду просить квартиру — с детьми остаюсь я.
Я поднялся. Вышел в коридор. Постоял там минуты три, глядя на свои ботинки у двери.
Это было моей ошибкой — идти говорить вот так, без подготовки, без юриста, без ничего. Я думал: мы взрослые люди, поговорим по-человечески. Я думал: она хотя бы объяснит.
Она объяснила. Только не то, что я ждал.
* * *
Повестка пришла через десять дней. Обычный конверт, моя фамилия.
Я взял отгул и поехал к юристу — нашёл через знакомых, тот занимался семейными делами. Кабинет в обычной пятиэтажке, стол, папки, запах кофе из автомата в коридоре. Юрист — мужик лет пятидесяти, Игорь Петрович — слушал меня внимательно, не перебивал. Когда я закончил, помолчал и сказал:
— Нажитое в браке делится 50/50. Это стандартно. Но по квартире — там сложнее.
Он объяснил. Суд при разделе имущества учитывает, с кем остаётся несовершеннолетний ребёнок. Кате семнадцать. Значит, есть основания оставить квартиру матери — как жильё для ребёнка.
— Даже если я платил ипотеку один?
— Нажитое в браке — значит совместное. Неважно, кто платил.
Я вышел на улицу и постоял на крыльце. Закурил — хотя бросил три года назад. Попросил у мужика у входа. Тот дал молча, посмотрел на меня и ничего не сказал.
В эти выходные я поехал к Виктору. Мы сидели в его гараже, он возился с карбюратором, я держал кружку с чаем. Рассказал всё.
Виктор слушал, не перебивал. Потом спросил:
— Когда Кате восемнадцать?
— В марте.
Он кивнул.
— А она когда подала на развод?
Я посмотрел на него.
— В январе.
Виктор снова кивнул. Ничего не сказал. Только взял тряпку, вытер руки.
Я всё понял и без слов.
Я думал тогда — может, совпадение. Может, она просто решилась и подала, и никакого расчёта тут нет. Но где-то внутри уже знал: нет, не совпадение. Она ждала. Не торопилась. Ещё несколько месяцев — и Катя совершеннолетняя, и аргумент с ребёнком уже не такой сильный.
Она всё просчитала.
Я вернулся домой вечером. Прошёл мимо кухни — Марина что-то готовила, даже не обернулась. Зашёл к Кате. Она сидела за столом в наушниках, спиной ко мне. Я постоял в дверях.
— Кать.
Она сняла один наушник, не повернулась.
— Чего?
— Ничего. Просто так.
Она снова надела наушник. Я вышел и закрыл дверь.
Я думал — может, поговорить с ней. Объяснить. Но что объяснять семнадцатилетней девчонке про измену матери и расчёты с квартирой? Она и так всё чувствовала — сидела тихая последние две недели, с нами обоими почти не разговаривала.
Я не стал. Пошёл на кухню, налил чай, сел у окна.
На следующей неделе Марина переехала к маме — "пока суд". Взяла вещи, Катя осталась со мной. Три дня мы с дочерью жили молча: она в своей комнате, я на кухне. Потом она тоже собрала сумку.
— Пап, я к маме.
— Хорошо, — сказал я.
Она ушла. Я закрыл за ней дверь.
Квартира опустела сразу.
* * *
Прошло восемь месяцев.
Суд завершился в октябре. Квартира осталась Марине. Игорь Петрович объяснил: суд учёл, что Катя на момент решения ещё училась, проживала с матерью и нигде не была зарегистрирована отдельно. Формально всё по закону. Я получил денежную компенсацию — половину оценочной стоимости, которую она будет выплачивать частями следующие семь лет.
Семь лет.
Я снимаю комнату в десяти минутах от завода. Девятнадцать метров, окно во двор, общий коридор с хозяйкой — пожилой женщиной, которая смотрит сериалы до часа ночи. 14 000 в месяц. При моей зарплате в 42 000 — это треть.
Я думал, что дети останутся рядом. Что Катя хотя бы будет звонить чаще. Дмитрий объявился один раз — написал в ноябре: "Пап, как ты?" Я ответил. Он больше не написал.
Катя пишет раз в неделю. Короткое — "всё нормально, ты как?" Я отвечаю. Она читает и молчит до следующей недели.
Марина переехала с Романом. Он въехал в мою квартиру через месяц после решения суда — Катя как-то обмолвилась, не специально. Просто сказала "они" — и я понял.
Виктор иногда заезжает. Привозит что-нибудь — то банку варенья от жены, то книгу. Сидим на кухне хозяйки, когда та разрешает. Говорим ни о чём.
Однажды он спросил:
— Ты злишься?
Я подумал.
— Нет. Уже нет.
— А что тогда?
Я не знал, как назвать. Не злость. Не обида. Что-то другое — тихое, тяжёлое. Как будто нёс что-то двадцать лет, думал — важное. А потом поставил на землю и увидел: пусто внутри.
Я думал, что строю семью. Ипотека — это для нас. Работа сверхурочно — это для нас. Все выходные на даче её родителей с тестем, которого я терпел — это тоже для нас.
Оказалось — просто для неё. Для неё и для Романа, который тихо ждал своего часа.
Ночью, когда не спится, я иногда считаю. Сколько платёжек я закрыл один. Сколько раз отказывался от отпуска, потому что деньги нужны были в семью. Сколько лет думал — вот ещё чуть-чуть, разберёмся с ипотекой, станет легче.
Стало.
Только не мне.
Сейчас декабрь. За окном темно уже в четыре. Хозяйка за стеной смотрит свой сериал. На столе — кружка с чаем, которая давно остыла.
Двадцать лет.
Я тащил это двадцать лет. Думал — семья. Думал — мы.
Никакого "мы" не было. Я просто не знал об этом.
* * *
А вы как думаете — он сам виноват, что не замечал пять лет? Или такое предательство нельзя было предугадать?
Если история задела — поставьте лайк. Здесь каждый день истории, в которых узнаёшь себя.