Давление в котле неумолимо подползало к роковой отметке в четырнадцать атмосфер. Стрелка манометра мелко и нервно дрожала, впиваясь в красную черту, словно палец, сведённый судорогой. В кабине паровоза серии «ФД», носившего гордое имя «Феликс Дзержинский», стоял тяжёлый, маслянистый жар. Воздух здесь пропитался угольной пылью, запахом перегретого металла и липким, холодным дыханием страха.
Андрей Волков, когда-то машинист первого класса, а ныне просто зек с номером СХАТ 802, привычным, почти автоматическим движением отправил очередную лопату угля в ненасытную пасть топки. Пламя согласно взревело, жадно лизнув заслонку ярко-оранжевым языком. Едкий пот заливал глаза, разъедал кожу, и без того покрытую липкой угольной сажей.
— Но-но, зараза! — лениво рявкнул охранник, устроившийся на откидном сиденье слева. Он дремал, положив автомат на колени, но каждый звук лопаты, каждый стук угля действовал ему на нервы. — Взорвать нас решил?
Волков не ответил. Он знал эту машину лучше, чем собственное измученное тело. Знал, что старый «Феликс» дышит на ладан, что левый инжектор барахлит, а бандаж на ведущем колесе стёрт до предела. Но именно сейчас ему нужна была вся мощь, вся сила, на которую только способна эта стотонная громадина из советского чугуна.
Состав застыл на погрузочной ветке лесозаготовительного лагпункта «Северный-4». Позади, тяжело гружёные, темнели три платформы с лесом. Впереди, всего в двухстах метрах, маячили главные ворота зоны, а за ними — спасительная ночь, бескрайняя тайга и призрачный, почти несбыточный шанс на жизнь. Волков бросил быстрый взгляд на водомерное стекло. Воды было катастрофически мало. Рвануть регулятор сейчас — значит обречь котёл на неминуемый взрыв. Но другого выхода не было.
Охранник внезапно встрепенулся, словно почуяв неладное. То ли его насторожило слишком частое, судорожное дыхание зека, то ли то, что тот, вопреки инструкции, не закрыл поддувало, разгоняя тягу до предела.
— Эй! Контрик! — охранник привстал, нервно перехватывая автомат. — А ну отойди от котла! Почему давление зашкаливает?
Его палец лёг на спусковой крючок. В глазах мелькнуло запоздалое понимание. Это и был тот самый миг, та грань, за которой возврата нет. Волков не стал тратить время на слова. Он лишь перехватил тяжёлую совковую лопату не за гладкий черенок, а ближе к холодному металлу.
— Брось лопату! — крикнул конвоир, но было поздно.
Короткий, резкий разворот корпуса — и тяжёлое лезвие с глухим, страшным звоном обрушилось на голову охранника. Тот обмяк, словно тряпичная кукла, и тяжело рухнул на железный пол кабины. Палец судорожно дёрнулся, и короткая очередь ушла в потолок, разорвав ночную тишину выстрелами, похожими на раскаты грома. Тра-та-та!
В тишине замёрзшего лагеря эти звуки прозвучали оглушительно. Сирена взвыла мгновенно — пронзительно, тоскливо, вынимая душу леденящим воем, от которого кровь стыла в жилах даже в этот лютый ноябрьский мороз.
Волков отшвырнул лопату. Руки дрожали, но каждое движение было выверено годами каторжной работы. Он отпихнул ногой тело в угол тендера, рванул реверс, ставя его на полный вперёд. Затем обеими руками вцепился в регулятор — главный рычаг, что открывает путь пару в цилиндры.
— Давай, родной… давай, Феликс! — хрипло шептал он, срывая ногти о горячий металл.
Пар с оглушительным шипением ударил в цилиндры. Паровоз вздрогнул всем своим многотонным телом, словно раненый зверь, в которого вонзилась стрела. Огромные колёса провернулись на месте, высекая снопы искр из заледенелых рельсов. Чух… чух… чух… Тяжело. Невыносимо тяжело. Три платформы сырого, промёрзшего леса держали мёртвой хваткой.
Луч прожектора с вышки полоснул по кабине, ослепляя. Стекло разлетелось вдребезги. Пуля снайпера впилась в приборную панель, разбив манометр вдребезги. Пар со змеиным шипением вырвался из пробитой трубки, обжигая лицо нестерпимым жаром. Волков упал на пол, но даже лежа продолжал тянуть регулятор на себя, вниз.
Поезд тронулся. Скрежет металла был оглушительным, нечеловеческим. Сцепки натянулись, застонали, заскрипели, но выдержали.
Зачем он сделал это? Почему именно сегодня? Память, словно услужливый палач, подбросила картину утреннего развода. Начальник режима, майор Глухов, проходя вдоль строя, мерзко ухмыльнулся и бросил, не глядя:
— Эс-Ха-А-Тэ 802, готовься. Завтра — конец. Надоело мне твоё умное лицо.
Волков сидел по пятьдесят восьмой статье — за вредительство. Якобы он специально сломал ось на перегоне, чтобы сорвать поставки стратегического угля. На самом деле он тогда спас состав от крушения, но в ГУЛАГе правда была не нужна никому. Завтра его бы расстреляли у выгребной ямы. Поэтому сегодня он был готов рискнуть всем. Лучше погибнуть в движении, чувствуя вибрацию живой, горячей машины под ногами, чем ждать пулю в затылок.
Впереди, всего в ста метрах, выросли ворота. Это были не просто деревянные створки. Массивный брус, опутанный колючей проволокой, способный остановить грузовик. На вышках по бокам уже вспыхнули злые огоньки пулемётных дул.
Пули забарабанили по котлу, как град по жестяной крыше — дзынь, дзынь, бам! Одна из них прошила стенку кабины и чиркнула Волкова по плечу, разорвав телогрейку. Он даже не почувствовал боли — адреналин заглушал всё.
Скорость росла: десять километров в час, пятнадцать, двадцать… Маловато. Нужна инерция. Волков рванул кран песочницы, высыпая песок под колёса для лучшего сцепления. Колёса яростно вцепились в рельсы, и паровоз, взревев, рванул вперёд.
Ворота надвигались стремительно. В свете единственной уцелевшей фары они казались разверзнутой пастью чудовища.
Мир взорвался щепками. Сто тонн стали на скорости тридцать километров в час врезались в дерево и проволоку. Паровоз подбросило. Волкова с силой швырнуло грудью на раскалённую дверцу топки. Запахло палёной ватой и горелой плотью. Скрежет стоял такой, что, казалось, небо раскололось пополам.
Брёвна разлетелись в щепки, но колючая проволока, свитая в толстые жгуты, мёртвой хваткой впилась в буфера и дышловой механизм.
Паровоз прорвался. Он вылетел в чёрную, ледяную пустоту тайги, волоча за собой, как чудовищный шлейф, обрывки ворот и три платформы с лесом. Позади остались истошный лай собак, крики охраны и беспорядочная стрельба в воздух. Они были на свободе.
Волков сполз на пол кабины, жадно, со свистом вдыхая ледяной воздух, врывавшийся в разбитое окно. Сердце колотилось где-то в горле. Жив. Он машинально взглянул туда, где должен был быть манометр, и похолодел. Манометра не было — лишь зияющая дыра и осколки стекла. Теперь он вёл паровоз вслепую. Если давление упадёт — они встанут посреди тайги. Если поднимется слишком сильно — котёл взорвётся, разметав их по рельсам.
Он поднялся, морщась от острой боли в обожжённой груди. Нужно проверить тендер, нужно проверить воду, сбросить проклятые платформы — они тормозили ход, а уголь был на исходе.
Схватив ломик и пошатываясь от бешеной качки, Волков полез в тендер. Ветер здесь, снаружи, сбивал с ног. Скорость была уже под пятьдесят. Тайга слилась в сплошные чёрные стены по бокам. Он перебрался через кучу угля к задней сцепке, намереваясь выбить палец автосцепки и отцепить вагоны с лесом.
Он уже замахнулся ломом — и замер.
На первой платформе, прямо на брёвнах, кто-то сидел. Человек, вжавшийся в промёрзшую древесину и тщетно укрывавшийся от ледяного ветра куском брезента. Это не мог быть охранник — те все остались за воротами. Волков присмотрелся. Луна на миг выглянула из-за рваных туч. Это была женщина в лагерном бушлате. Она смотрела прямо на него, и в её глазах застыл тот же дикий, животный ужас, который чувствовал он сам.
Откуда она взялась? Женский барак был на другой стороне зоны. Но думать было некогда.
Паровоз внезапно дёрнуло. Резкий, неестественный рывок. Волков обернулся к кабине и услышал то, чего боялся больше всего. Из разбитой трубки инжектора перестал идти пар. Вместо привычного свиста раздавался нарастающий, низкий, вибрирующий гул. Гул из самого чрева котла. Вода кончилась. Огонь в топке теперь пожирал пустой металл. Через минуту-другую, когда стенки раскалятся добела и потеряют прочность, давление разорвёт котёл изнутри. Взрыв будет чудовищной силы.
Он бросился обратно в кабину. Насосы не работали — систему питания водой перебило пулями при прорыве. Оставался только один выход: остановить поезд, сбросить давление вручную и чинить магистраль посреди тайги, рискуя, что погоня нагонит их раньше. Или же — зачерпнуть снег с тендера и попытаться запихнуть его в бак, надеясь, что насос схватит хоть каплю.
Волков схватил ведро, и в этот миг дверца топки, которую он в спешке плохо задраил, распахнулась от сильной тряски. Язык пламени вырвался наружу, опалив ему брови, и из жерла на пол кабины вывалилось что-то чёрное, дымящееся, с отвратительным запахом.
Это был не уголь. Это был сапог. Офицерский сапог, с характерной металлической набойкой на каблуке.
Волков отшатнулся, выронив ведро. Он топил печь углём. Только углём. Но кто-то… кто-то до него засунул в топку тело. И этот кто-то, возможно, всё ещё был здесь, на поезде. Прятался в тёмных углах тендера, притаился на крыше или залез под платформу.
Волков смотрел на дымящийся сапог на железном полу. Запах горелой резины и палёной плоти заполнил кабину, перебивая даже запах мазута и страха. Разум отказывался верить. Он кидал уголь лопатой… он не мог не заметить тело. Значит, его засунули туда до того, как он начал разводить пары — глубоко, к самой задней стенке топки. Кто? Охранник, которого он убил? Вряд ли. Конвоир был ленивой скотиной, он бы просто сбросил труп в придорожную канаву. Это сделал кто-то из своих, из зеков.
Гул котла нарастал, становясь угрожающим. Металл начинал петь ту самую зловещую, высокую песню, которая предвещает неминуемый разрыв.
— Вода! — рявкнул Волков сам на себя, выходя из оцепенения. Сначала котёл.
Он схватил ведро, высунулся из кабины на полном ходу и, рискуя каждую секунду сорваться под колёса, зачерпнул снег из сугроба, наметённого на тендере. Ледяная крошка обожгла ладони. Он метнулся к инжектору, сорвал крышку водяного бака и высыпал снег внутрь. Мало. Смехотворно мало. Этому стальному монстру нужны были тонны воды, а не жалкое ведро снега.
Нужно было останавливать состав. Сбросить давление через предохранительный клапан, накидать в тендер снег лопатами. На это уйдёт полчаса. За полчаса погоня на дрезине или грузовиках по зимнику нагонит их. Но если не остановиться — они взлетят на воздух через пять минут.
Волков рванул тормозной кран. Воздух с шипением вырвался из магистрали. Колодки с душераздирающим визгом впились в колёса. Поезд дёрнулся, заскрипел. Вагоны сзади начали наваливаться на локомотив, толкая его вперёд. Искры брызнули во все стороны, как гигантский фейерверк. Состав, скрипя и стеная всем своим стальным скелетом, наконец остановился посреди глухой, заснеженной тайги.
Тишина, обрушившаяся после недавнего грохота, физически давила на уши. Только тяжёлое, астматическое дыхание паровоза да редкое потрескивание остывающего металла нарушали безмолвие.
Волков выпрыгнул в снег, утонув в нём по пояс.
— Эй! — крикнул он в сторону платформ, и его голос прозвучал сиротливо и глухо. — Слезай живо!
Женщина на платформе зашевелилась. Она неуклюже, словно куль, сползла с брёвен и, увязая в сугробах, побрела к нему. Когда она подошла ближе, Волков разглядел её лицо. Молодое, с острыми скулами и огромными, тёмными, испуганными глазами. На щеке — свежий, багровый кровоподтёк.
— Лопату бери! — он сунул ей в руки свою, вторую достал из крепления на тендере. — Кидай снег в тендер! Быстро, или мы тут все сдохнем!
Она не задавала вопросов. В лагере быстро учатся подчиняться командам, от которых зависит жизнь. Она начала грести снег с каким-то отчаянным, неистовым остервенением, с яростью приговорённой, которой вдруг дали шанс. Они работали молча, в четыре руки, не чувствуя холода. Волков распахнул все люки тендера, и снег летел внутрь белыми комьями.
Минут через десять уровень воды в баке поднялся настолько, что можно было попробовать запустить инжектор. Но в этот момент Волков услышал звук. Тихий, едва уловимый металлический щелчок, донёсшийся из кабины.
Он замер. Женщина тоже замерла на полусогнутых ногах, уставившись на него расширенными глазами.
Волков медленно, стараясь не шуметь, снял с пояса тяжёлый разводной ключ — единственное оружие, что осталось при нём. Он бесшумно подкрался к лесенке и, собравшись с духом, резко заглянул внутрь. В кабине было пусто.
Охранник лежал там же, где он его бросил. Тот самый сапог валялся у топки. Но дверца инструментального ящика под сиденьем машиниста была приоткрыта. А он помнил точно: она была закрыта на защёлку. Волков шагнул в кабину.
— Выходи, — сказал он тихо. — Я знаю, что ты там.
Тишина. Только шипение пара. Волков ударил ключом по железной стенке ящика.
— Выходи живее, или я заварю этот ящик наглухо.
Крышка ящика медленно поднялась. Оттуда, как чёртик из табакерки, показалась голова. Пацан лет четырнадцати, щуплый, грязный, в одежде, которая была ему велика размера на три. Лицо перемазано углём, так что видны только белки глаз.
— Не бей, дяденька, — пропищал он. — Я свой!
— Ты кто такой? — Волков схватил его за шиворот и выдернул из ящика, как щенка. Пацан был лёгкий, одни кости. — Шкет. Я Сенька, шкет с хозблока. Что ты тут делал?
— Спрятался. Услышал, как вы с вертухаем того... ну и залез, думаю, прокачусь.
Волков прижал его к стене.
— Это ты труп в топку сунул?
Глаза пацана расширились.
— Какой труп? Я ничего не совал. Я тут с вечера сижу. Меня бригадир прятал, чтобы на этап не забрали.
Волков отпустил его. Пацан врал или говорил правду. Если он сидел в ящике, он не мог засунуть тело в топку. Значит, был ещё кто-то, третий или четвёртый. Сколько же призраков едет на этом поезде?
Снаружи раздался крик женщины. Волков высунулся из кабины.
— Что там?
Она стояла на снегу, указывая рукой назад вдоль путей.
— Свет... там, свет.
Волков прищурился. Далеко, километрах в трёх, во тьме мерцала точка. Она двигалась. Дрезина. Моторизованная дрезина охраны с пулемётом. Они едут быстро. По расчищенным рельсам нагонят минут через пятнадцать.
— В машину! Все в машину! — заорал Волков.
Он затащил женщину в кабину. Шкет уже забился в угол, дрожа. Волков бросился к инжектору.
— Ну давай, милая, пей.
Он открыл вентиль. Пар со свистом устремился в смесительную камеру, захватывая талую воду из тендера. Зафыркало, забулькало, сработало. Вода пошла в котёл. Уровень в стекле начал медленно подниматься. Волков рванул регулятор. Паровоз снова дёрнулся, буксуя.
— Толкай! Толкай! — кричал он, словно уговаривая лошадь.
Поезд медленно, неохотно начал набирать ход. Свет сзади приближался. Теперь можно было различить звук мотора дрезины: тр-тр-тр. И тут ударил пулемёт. Очередь прошла выше, срезав ветки ели над путями. Пристреливаются.
— В топку! — крикнул Волков шкету. — Кидай уголь быстро!
Пацан схватил лопату. Он был слаб, но страх придавал сил. Женщина тоже схватила вторую лопату. Они начали швырять уголь в топку, как одержимые. Давление росло, скорость росла, но дрезина была легче. Она нагоняла. Волков видел их в зеркало заднего вида, точнее в осколок зеркала. Трое на открытой платформе, один за пулемётом «Максим».
Пули застучали по задней стенке тендера.
— Нам не уйти! — крикнул Шкет, срываясь на плач. — Они догонят!
Волков посмотрел на разбитый манометр, потом на рычаги. У него был один шанс. Безумный, самоубийственный шанс. Впереди, через километр, был старый деревянный мост через реку. Гнилой. Его чинили каждый год, но он всё равно шатался под весом составов.
Волков схватил шкета за плечо.
— Лезь в тендер! На самый верх!
— Зачем? Убьют же!
— Лезь, я сказал! Ищи тормозной башмак или лом, что угодно тяжёлое!
Пацан, ничего не понимая, полез. Пули свистели вокруг, как шершни. Волков повернулся к женщине.
— Как тебя зовут?
— Лена.
— Лена, слушай меня. Сейчас будет трясти. Держись за что можешь и молись.
Он начал тормозить — не плавно, а резко, рывками. Поезд дёргался в конвульсиях. Дрезина сзади не ожидала этого. Расстояние сокращалось стремительно: пятьдесят метров, тридцать. Волков рассчитывал тайминг. Когда дрезина оказалась в десяти метрах от заднего буфера, он крикнул шкету:
— Кидай!
Пацан, высунувшись из-за борта тендера, швырнул тяжёлый чугунный тормозной башмак прямо под колёса дрезины. Удар. Башмак попал идеально — под переднее колесо лёгкой мотодрезины. Дрезина подпрыгнула, как игрушечная. Её развернуло поперёк путей. Колёса сошли с рельсов. На скорости сорок километров в час она, кувыркаясь, полетела с насыпи вниз, в снег. Пулемётчик вылетел из седла, описав дугу. Мотор заглох.
Сзади осталась только темнота и перевёрнутая груда металла.
В кабине паровоза все трое выдохнули. Шкет сполз по углю вниз, хохоча истерическим смехом. Лена осела на пол, закрыв лицо руками. Волков снова открыл регулятор. Теперь путь был свободен. Но ненадолго. У них есть рация. Через час здесь будет авиация или перекроют пути впереди. Им нужно было свернуть, уйти с главной магистрали. Но куда?
Волков достал из кармана мятую, засаленную бумажку — карту-схему путей, которую он по памяти рисовал полгода. В десяти километрах впереди была стрелка. Заброшенная ветка на старый карьер, закрытая ещё в тридцатых. Тупик. Но оттуда шла узкоколейка в горы. Если прорваться туда, можно бросить паровоз и уйти пешком через перевал.
Вдруг Лена подняла голову.
— Андрей, — тихо сказала она. Она узнала его имя с бирки на бушлате. — А сапог? В топке? Это же не зек.
Волков посмотрел на неё.
— Почему?
— Подошва. Посмотри на подошву.
Волков подошёл к останкам сапога, перевернул его ногой. На подошве, среди обгоревшей резины, блестела металлическая набойка — фигурная, с клеймом. Офицерские сапоги. Индивидуальный пошив. Такие носил только один человек в лагере. Майор Глухов. Начальник режима, тот самый, который обещал расстрелять Волкова.
Волков застыл. Глухов в топке? Но он видел его на разводе утром. Значит, кто-то убил майора и спрятал следы прямо в паровозе ещё до побега. Но зачем? Чтобы скрыть убийство или чтобы вывезти тело? И тут Волкова осенило.
Он бросился к тендеру, начал разгребать уголь в том углу, где сидел шкет.
— Что ты ищешь? — испуганно спросил пацан.
— Молчи.
Волков рыл руками, как крот. Под слоем угля он нащупал что-то твёрдое. Не металл — кожа. Чемодан. Огромный кожаный чемодан с металлическими углами. Он вытащил его на свет. Чемодан был тяжёлым, очень тяжёлым. Волков сбил замок ударом ключа, откинул крышку.
Внутри не было вещей. Внутри лежали слитки. Серые, тусклые слитки. Не золото — платина.
Лагерь «Северный-4» официально валил лес. Неофициально... В штольнях под лагерем мыли платину. Это был общак начальства. Глухов хотел сбежать с ним. Или кто-то убил Глухого, забрал платину и спрятал её здесь, надеясь потом забрать.
— Твою мать, — прошептал Волков.
Теперь за ними не просто погоня. За ними пошлют спецназ НКВД. За такое количество платины расстреляют не только их, но и весь личный состав лагеря.
И в этот момент Лена, стоявшая у окна, тихо сказала:
— Андрей, стрелка.
Волков метнулся к окну. Впереди, в свете фары, виднелась развилка. Та самая спасительная стрелка на старый карьер. Но она была переведена. Переведена на тупик, прямо в бетонный уловитель. Кто-то знал, что они поедут сюда. Кто-то подготовил ловушку заранее.
Тупик. Бетонный уловитель. Это смерть на скорости пятьдесят километров в час. Паровоз просто сплющится, как консервная банка, а тендер влетит в кабину. Конец.
— Тормози! — заверещал шкет, вжимаясь в угол.
Тормозить поздно. Расстояние — триста метров. Тормозной путь гружёного состава по обледенелым рельсам — километр. У Волкова была секунда на решение.
— Прыгаем! — крикнул он.
— Куда? Там обрыв! — Лена вцепилась в поручень, побелевшая как мел.
Действительно, слева от путей шёл крутой склон, заросший лесом. Прыгать туда на скорости — переломать ноги. Но Волков смотрел не на склон. Он смотрел на стрелку. Рядом со стрелочным переводом стояла будка, и от неё к рельсам тянулись тросы ручного привода. Если... если успеть перевести стрелку обратно на главный ход перед самыми колёсами... Но кто? Он машинист. Если он уйдёт с поста, паровоз станет неуправляемым снарядом. Лена — слабая женщина. Шкет...
— Сенька! — Волков схватил пацана за шиворот. — Ты лёгкий. Слушай меня.
— Нет, не пойду!
— Заткнись! Видишь будку? Видишь сугроб перед ней? Я приторможу, как смогу. Ты прыгаешь в сугроб, катишься, встаёшь, дёргаешь рычаг. Я разобьюсь, если не прыгнешь. Мы все трупы через десять секунд!
Пацан смотрел на него огромными глазами. В них был ужас. Но где-то на дне — злая, отчаянная решимость беспризорника.
Волков рванул кран экстренного торможения. Колёса заблокировались. Искры фонтаном ударили в небо. Паровоз заверещал, замедляясь, но его тащило юзом. Скорость упала до тридцати. До стрелки сто метров.
— Прыгай!
Сенька прыгнул сам по команде Волкова, сгруппировавшись в полёте. Секунды растянулись. Два... три... Паровоз нёсся на стрелку. Если Сенька сломал шею или просто испугался... Пять... шесть...
Передняя колёсная пара наехала на остряк стрелки. Удар. Рывок вправо. Ещё рывок. Кабину тряхнуло так, что Волков ударился головой о манометр. Лена упала. Но они не сошли с рельсов и не ушли в тупик. Паровоз проскочил прямо на главный путь.
Сенька успел. Этот маленький чёрт успел.
Волков выглянул назад. Там, у будки, на снегу лежала маленькая фигурка. Она не шевелилась. Волков скрипнул зубами. Остановиться нельзя. Погоня.
— Прости, пацан, — прошептал он. — Прости.
Но тут фигурка зашевелилась. Сенька встал на колени, помахал рукой и показал кулак в сторону удаляющегося поезда. Живой.
Но они оставили его одного. С платиной в чемодане, про которую знали только они трое.
Стоп. Чемодан.
Волков обернулся к тендеру. Чемодана не было. Он остался там, в углу, где сидел Сенька. Волков похолодел. Он сам вышвырнул пацана. А чемодан? Он метнулся в тендер. Чемодана не было. Сенька выкинул его перед тем, как прыгнуть самому? Или нет?
Чемодан лежал в другом углу.
Лена.
Волков медленно повернулся к женщине. Она стояла у топки, держа лопату. Но смотрела она не на огонь — она смотрела на него. И в руке у неё был не черенок лопаты, а пистолет. Маленький дамский браунинг. Откуда? Из рукава выскользнул.
— Где чемодан? — спросил Волков.
— Сбросила, — спокойно ответила она. — На повороте, в сугроб.
— Зачем?
— Потому что с платиной мы не жильцы. А без неё есть шанс.
— Ты дура? Это наш билет в новую жизнь!
— Это билет на тот свет. Андрей, ты думаешь, Глухого убили просто так? Платина меченая. Радиоактивная, с примесями. Кто её возьмёт — тот труп через месяц. Лучевая болезнь.
Волков замер.
— Радиоактивная? Откуда ты знаешь?
Лена усмехнулась странной, кривой усмешкой.
— Потому что я не зечка, Андрей. Я вольнонаёмная, лаборант с обогатительной фабрики. Меня посадили в барак к уголовницам, чтобы я молчала. Глухов хотел вывезти грязную партию под видом чистой. Я пыталась его остановить — не вышло. Пришлось импровизировать.
— Ты... ты убила Глухого?
— Нет. Его убил твой друг Сенька.
Волков пошатнулся. Сенька. Этот шкет. Он воровал еду на кухне, увидел, как Глухов прячет чемодан. Глухов его заметил, хотел пристрелить. Пацан пырнул его заточкой, а потом испугался и позвал меня. Мы спрятали тело в паровоз, потому что знали — ты готовишь побег. Мы следили за тобой неделю.
Мир Волкова перевернулся. Он думал, что он герой-одиночка, угнавший поезд, а оказалось — просто водитель в чужой игре. Сенька использовал его. Лена использовала его.
— А чемодан? — спросил он. — Ты сказала, он радиоактивный. Зачем Сенька хотел его забрать?
— Он не знает. Он думает, это просто деньги.
Значит, пацан сейчас там, в снегу, с чемоданом, который его убьёт, если не замёрзнет раньше. Или если его не найдут те, кто едет за ними.
Внезапно паровоз начал терять скорость. Волков метнулся к приборам. Пар падал. Огонь в топке гас. Уголь кончился. Они сожгли почти всё, когда уходили от погони. В тендере осталось полтонны пыли и мусора. Этого хватит на десять километров, а до спасительного перевала — пятьдесят. Они встанут посреди тайги без топлива, без оружия, с женщиной, которая, возможно, враг.
— Что делать будем, командир? — спросила Лена, опуская пистолет. Она понимала: стрелять в машиниста сейчас — самоубийство.
Волков посмотрел в окно. Лес. Бесконечный лес. И вдруг он увидел провода, телеграфные столбы вдоль путей.
— Дерево, — сказал он. — Будем жечь дерево.
— Платформы с лесом мы отцепили, — напомнила Лена.
— Обшивку! — Волков схватил топор с пожарного щита. — Руби обшивку кабины! Пол в тендере! Всё, что горит!
Они начали крушить паровоз изнутри. Доски, деревянная обшивка, скамейки, ящики для инструментов — всё летело в топку. Огонь ожил, жадно пожирая сухую древесину. Паровоз снова набрал ход, но этого было мало. Дерево сгорает быстро, давая мало жара.
Впереди показался мост. Тот самый, через реку Витим. Огромный, стальной, ажурный мост. Единственная ниточка, связывающая этот край с большой землёй. Но на мосту что-то было. Огни. Красные огни семафора и прожекторы. Застава. Они перекрыли мост, поставили бронепоезд или просто заграждение.
Волков заскрипел зубами. Прорываться на дровах? И тут он увидел это. Справа от путей, на склоне, стояла старая водокачка, а рядом с ней — штабель шпал, пропитанных креозотом. Креозот горит как напалм. Температура горения бешеная. Но чтобы взять их, нужно остановиться.
— Тормози! — крикнул Волков. — Загрузим шпалы!
— Нас увидят с моста! — возразила Лена.
— Плевать! Если не загрузимся — не проедем!
Он остановил состав прямо напротив штабеля, выпрыгнул, начал хватать тяжёлые, скользкие, вонючие шпалы и кидать их в тендер. Лена помогала. Они работали как проклятые — руки в кровь, спины трещат. Со стороны моста ударил луч прожектора. Он шарил по путям, приближаясь к ним.
— Быстрее!
Они накидали штук двадцать.
— Хватит! Поехали!
Волков прыгнул в кабину, рванул регулятор, закинул первую шпалу в топку. Огонь взревел неестественным, гудящим звуком. Чёрный, жирный дым повалил из трубы, застилая небо. Давление скакнуло вверх мгновенно. Стрелка, если бы она была, ушла бы в красную зону за секунду. Паровоз рванул с места так, что Волкова вжало в стенку. Шпалы давали чудовищную энергию, но они плавили колосники. Топка могла прогореть через десять минут.
Они неслись на мост.
На мосту стоял заградительный отряд. Мешки с песком, пулемёты. Поперёк путей — грузовик ЗИС. Они думали, беглецы остановятся. Волков не собирался останавливаться. Он открыл поддувало наполную.
— Ложись! — крикнул он Лене.
Они упали на пол, закрыв голову руками. Паровоз, извергая чёрный адский дым, превратился в огненный метеор. Пулемёты открыли шквальный огонь. Стёкла, то, что от них осталось, вылетели. Искры сыпались дождём.
Удар о грузовик был страшен. ЗИС разлетелся на куски, как картонная коробка. Горящий бензин вспыхнул облаком. Паровоз пробил заграждение, пронёсся сквозь огонь и вылетел на ту сторону моста.
Но что-то пошло не так. Звук изменился. Трах! Стук справа. Волков поднял голову. Шатун! Правый шатун оборвало ударом о грузовик.
Тяжеленная стальная балка весом в полтонны теперь болталась, ударяя о шпалы и землю при каждом обороте колеса. Паровоз начал крениться. Его подбрасывало, скорость падала. Это конец. С перебитым шатуном они далеко не уедут.
Паровоз прополз ещё километр и встал окончательно. Пар выходил со свистом из всех щелей. Волков и Лена выбрались наружу. Тишина. Звон в ушах. Они стояли посреди тайги за мостом. Погоня осталась на том берегу, отрезанная горящим бензовозом и разбитыми путями. Но это ненадолго.
— Нужно уходить, — сказала Лена. — Пешком.
— Куда? — Волков огляделся. — Вокруг на сто вёрст ни души. Мороз минус сорок.
— Есть одно место, — сказала она. — Схрон. Глухов готовил его для себя. Там еда, оружие, тёплая одежда.
— Откуда ты знаешь?
— Я видела карту у него в кабинете. Это недалеко, километров пять на север, у Чёрной скалы.
Волков посмотрел на неё.
— Ты многое знаешь для лаборантки.
— Жить захочешь — узнаешь, — отрезала она.
Они пошли. Шли тяжело. Снег глубокий, сил нет. Через час они вышли к скале. Чёрный гранитный останец торчал среди леса, как зуб дракона. У подножия была замаскированная дверь — землянка. Они вошли внутрь. Сухо, тепло. Буржуйка ещё хранила остатки тепла. Видимо, кто-то протапливал недавно. Консервы, тулупы, винтовки. Рай.
Волков упал на нары.
— Мы сделали это, — прошептал он.
Лена села рядом. Она достала банку тушёнки, вскрыла её ножом.
— Ешь.
Они ели молча, жадно. Потом Лена достала из кармана тот самый браунинг, положила его на стол.
— Андрей, — сказала она. — Нам нужно поговорить.
— О чём?
— О Сеньке и о чемодане. Ты же сказала, что он его выбросил.
— Я соврала.
Волков перестал жевать.
— Что?
— Чемодан не выброшен. Он здесь.
Она кивнула на угол землянки, накрытый шкурой. Волков встал, подошёл, откинул шкуру. Там стоял чемодан. Тот самый, кожаный, с разбитым замком.
— Как? — выдохнул он. — Сенька же спрыгнул с ним.
— Нет. Сенька спрыгнул пустой. А чемодан я выбросила раньше, в сугроб у этой скалы. Я знала, что мы сюда придём.
— Но зачем? Ты же сказала — он радиоактивный.
— И это я соврала. — Она улыбнулась грустно и устало. — Нет там радиации. Там чистая платина, высшей пробы. Глухов просто пугал всех байками про радиацию, чтобы не воровали.
Волков смотрел на неё, не понимая.
— Зачем ты мне врала?
— Чтобы ты не бросил меня. Если бы ты знал, что платина здесь, ты бы мог меня оставить. А так я была тебе нужна.
— И ещё? — Она замолчала. — Что?
— Чтобы проверить тебя. Стал бы ты спасать Сеньку ценой своей жизни, если бы знал, что у него нет денег?
Волков вспомнил, как он тормозил перед стрелкой, как рисковал всем ради пацана.
— И что, прошёл проверку?
— Прошёл. Ты человек, Андрей. Редкий вид в наших краях.
Лена встала, подошла к нему.
— Платина наша. Мы богаты. Мы можем уйти в Китай или залечь на дно.
Она обняла его. Волков почувствовал тепло её тела сквозь телогрейку. Голова закружилась. Свобода, деньги, женщина. Всё было слишком идеально. Слишком.
Вдруг дверь землянки распахнулась.
На пороге стоял человек в белом маскхалате с автоматом «Томпсон». Лицо скрыто маской, но глаза... Волков узнал эти глаза. Серые, холодные, насмешливые.
— Красивая история, Леночка, — произнёс голос. Голос, который Волков считал мёртвым. — Жаль только, что финал я придумал другой.
Майор Глухов. Живой. Не сгоревший в топке. Не убитый Сенькой. Он стоял здесь, живой и здоровый.
— А сапог? — прошептал Волков. — В топке?
— А это? — Глухов усмехнулся под маской. — Это был сапог начальника снабжения. Бедняга попался под горячую руку. А сапоги у нас одинаковые. Индпошив, одна мастерская.
Он вскинул автомат на Волкова.
— Спасибо, что доставил груз, машинист. Ты отлично справился. А теперь — отработанный пар в атмосферу.
В тесной землянке повисла тишина, тяжёлая, как могильная плита. Только треск дров в буржуйке да тиканье командирских часов на запястье Глухого нарушали её.
— Не дёргайся, Лена! — ласково произнёс майор, не сводя ствола с груди Волкова. — У меня палец нервный. После собственной смерти я вообще стал мнительным.
Волков медленно поднял руки. Мысли метались в голове, как крысы в горящей бочке.
— Как? — хрипло спросил он. — Как ты обогнал поезд?
— Поезд? — Глухов фыркнул. — Вы, дураки, ехали кругами. Ветка на карьер делает огромную петлю, а я срезал через перевал на аэросанях. Я ждал вас здесь два часа. Даже чай успел попить.
Он шагнул ближе. Дуло «Томпсона», трофейного ленд-лизовского любимца майора, смотрело Волкову в переносицу.
— Ты думал, ты герой, Волков? Угнал паровоз? — Глухов рассмеялся. Смех был сухим, лающим. — Я позволил тебе его угнать. Я специально ослабил охрану на воротах. Я даже велел снайперам стрелять по колёсам, а не по кабине.
— Зачем?
— Чтобы вывести это. — Майор кивнул на чемодан. — Если бы я просто исчез с платиной, меня бы искал весь НКВД Союза. А так — начальник режима героически погиб, пытаясь остановить дерзкий побег. Его тело сгорело в топке, а платину украли проклятые зеки. Ищи-свищи их в тайге. Я чист, я мёртв и я богат.
— А мы? — тихо спросила Лена.
— А вы — расходный материал. Курьеры. Вы доставили груз в точку эвакуации. Ваша миссия окончена.
Глухов передёрнул затвор. Щелчок прозвучал как приговор.
— Бери чемодан, машинист. Понесёшь его к саням. Там я вас и кончу. Здесь не хочу — вонять будет.
Волков посмотрел на Лену. Она была бледна, руки дрожали, но в глазах, в глазах он увидел тот же холодный блеск, что и тогда на паровозе, когда она врала про радиацию. Она что-то задумала.
Волков наклонился за чемоданом. Он был тяжёлым, килограммов тридцать. Поднимая его, он на секунду заслонил собой буржуйку. Это был единственный шанс. Глухов стоял в двух метрах. Слишком далеко для удара ножом, слишком близко, чтобы промахнуться из автомата. Но между ними стоял стол, а на столе — открытая банка тушёнки и кружка с кипятком.
Волков выпрямился с чемоданом.
— Тяжёлый, — прохрипел он, делая вид, что спотыкается.
Он качнулся вперёд. Глухов инстинктивно дёрнул стволом.
— Стоять!
В этот момент Лена, стоявшая сбоку, сделала то, чего майор не ждал. Она не бросилась на него, а пнула ножку стола. Стол накренился. Кружка с кипятком поехала прямо на Глухого. Майор дёрнулся, уходя от кипятка. Его внимание рассеялось на долю секунды.
Волков, используя инерцию тяжеленного чемодана, раскрутился всем корпусом и швырнул его. Не в Глухого. В Глухого чемоданом не попасть — тяжёлый, медленный. Он швырнул его в керосиновую лампу, висевшую под низким потолком.
Стекло разлетелось. Горящий керосин брызнул во все стороны, как напалм. Землянка погрузилась во тьму, разорванную всполохами огня на полу и стенах.
— Чёрт! — заорал Глухов и нажал на спуск.
Тра-та-та-та-та!
В замкнутом пространстве очередь из сорок пятого калибра ударила по ушам, как кувалда. Пули вгрызлись в брёвна стен, выбивая щепки. Волков уже падал на пол, увлекая за собой Лену.
— Ползи! — крикнул он ей в ухо, хотя сам себя не слышал.
Он нащупал на полу нож. Тот самый, которым Лена открывала тушёнку. В свете горящего керосина он увидел силуэт Глухого. Майор пятился к выходу, отмахиваясь от огня, попавшего на маскхалат. Он поливал веером вслепую.
Волков прыгнул. Не как человек — как зверь, загнанный в угол. Он врезался плечом в колени майора. Глухов рухнул, ударившись затылком о дверной косяк.
Автомат отлетел в сторону. Они сцепились на полу. Глухов был сильнее. Он был сыт, тренирован, полон сил. Волков был истощён неделями голода и адской гонки. Майор подмял его под себя. Его пальцы, пахнущие оружейным маслом и дорогим табаком, сдавили горло Волкова.
— Умри! — рычал Глухов.
Его лицо, искажённое яростью, нависло над Волковым. Слюна капала на лицо. Волков задыхался. Тёмные пятна поплыли перед глазами. Рука с ножом была прижата к полу коленом майора. Всё, конец. Он видел, как Глухов свободной рукой тянется к кобуре на поясе, к пистолету. Выстрел в упор через секунду.
И тут сзади, из темноты и дыма, вынырнула тень — Лена. В руках у неё ничего не было: ни ножа, ни пистолета, но в руках у неё был чёрный массивный кругляш. Чугунная крышка от буржуйки. Она сняла её, обернув руку рукавом ватника. С диким, нечеловеческим визгом она опустила эту тяжёлую чугунину прямо на затылок Глухова.
Запахло гарью. Глухов замер. Его глаза остекленели. Хватка на горле ослабла. Он повалился на бок, как мешок с картошкой. Удар был страшным. Майор обмяк. Волков откатился, кашляя и хватая ртом воздух.
Лена стояла над трупом, глядя на свои руки. Ладони были чёрными от копоти. Она смотрела на них. Руки дрожали.
Землянка горела. Керосин поджёг сухие шкуры и нары. Дым становился едким, удушливым.
— Уходим, — прохрипел Волков.
Он схватил чемодан. Платина не горит. Он подхватил Лену под локоть.
— Идти можешь?
Она кивнула, глядя в пустоту.
Они вывалились наружу, в ледяную ночь. Воздух снаружи был чистым и острым, как бритва. В пятидесяти метрах от скалы, в ложбине, стояли аэросани — НКЛ-16. Фанерный корпус, авиационный двигатель с толкающим винтом сзади. Машина мечты.
Волков закинул чемодан в кабину, усадил Лену.
— Руки! Боже! — Он схватил снег и начал прикладывать к её ладоням. — Сейчас, сейчас найдём бинты в аптечке, потерпи.
Лена смотрела на него и вдруг заплакала. Тихо, беззвучно.
— Я убила человека... снова.
— Ты спасла нам жизнь, — жёстко сказал Волков. — Забудь. Потом поплачешь.
Он сел за руль. Авиационный мотор. Он никогда таким не управлял. Но принцип тот же: газ, тормоз, руль. Он нашёл стартер. Двигатель чихнул, кашлянул и взревел. Винт сзади превратился в серебристый круг, подняв снежный вихрь. Сани рванули с места, скользя по насту. Скорость была бешеной — шестьдесят, семьдесят километров в час. Тайга проносилась мимо размытыми пятнами.
— Куда?
— У Глухого должна была быть точка эвакуации. Самолёт. Он говорил про самолёт.
Волков пошарил в бардачке рукой. Карта. На карте красным карандашом был обведён квадрат. Замёрзшее озеро Нероя в двадцати километрах отсюда. Идеальная взлётная полоса для лёгкого самолёта — По-2 или «Дугласа» на лыжах. Время. На карте было написано: 4:00. Волков посмотрел на часы, снятые с руки мёртвого Глухого. 3:20. У них есть сорок минут.
Они летели сквозь ночь. Вдруг Лена толкнула его в плечо.
— Андрей, справа!
Волков повернул голову. Параллельным курсом, пробиваясь сквозь подлесок, шли огни. Фары. Два грузовика — «студебеккеры». Они шли по зимнику, который пересекался с их курсом. Это не люди Глухова. Глухов работал один. Это НКВД. Настоящая погоня. Они вычислили маршрут или увидели пожар на мосту и поняли, куда ушли беглецы.
Грузовики заметили аэросани. В кузове переднего грузовика вспыхнул огонёк. Трассирующие пули полетели в их сторону — медленно и красиво, как светлячки. Но, ударяясь о снег, они поднимали смертоносные фонтаны.
— Пригнись! — заорал Волков.
Он дал руль влево, уходя в гущу леса. Сани маневрировали между стволами, рискуя разбиться в щепки. Пули щёлкали по фанере корпуса. Стекло покрылось трещинами.
— Нам не оторваться! — крикнула Лена. — Они зажмут нас у озера! Там открытое место!
Волков знал это. На льду озера они будут как мухи на тарелке.
— Есть идея! — крикнул он.
На карте была обозначена старая лесосплавная плотина. Река вытекала из озера. Если... если взорвать шлюзы, вода хлынет на лёд, лёд взломает, грузовики уйдут под воду. Но чем взрывать? В санях, на заднем сиденье, лежал деревянный ящик. Волков надеялся на это. Глухов был предусмотрительным сукиным сыном. Он кивнул Лене назад:
— Посмотри в ящике, что там.
Лена, морщась от боли, откинула крышку локтём.
— Гранаты... «лимонки»... и шашки. Динамит.
Озеро открылось внезапно. Огромное белое поле в лунном свете. В центре озера стоял самолёт — Ли-2. Двухмоторный транспортник. Винты вращались, он ждал. Пилот не знал, что Глухов мёртв. Он ждал человека с чемоданом.
Грузовики вырвались на лёд следом за санями. Теперь их разделяло метров триста. Пулемёты замолчали — боялись задеть самолёт. Волков направил сани не к самолёту, а к истоку реки, к плотине.
— Ты что делаешь? — закричала Лена. — Самолёт в другой стороне!
— Если мы сядем, они расстреляют самолёт на взлёте. Нужно их остановить.
Он подлетел к плотине. Старые замшелые брёвна, скованные льдом. Волков схватил связку динамита, вставил детонатор. Бикфордов шнур.
— Руль! — крикнул он Лене. — Круг вокруг плотины!
Он перелез на крыло саней, чиркнул спичкой на ветру — с третьей попытки. Шнур зашипел.
— Ближе! Давай ближе!
Сани пронеслись в метре от шлюза. Волков швырнул связку. Она упала точно в щель между брёвнами.
— Гони к самолёту!
Лена вдавила педаль газа. Сани, занеся корму, развернулись и помчались к центру озера.
Взрыв был глухим, утробным. Плотина рухнула. Тысячи тонн воды, сдерживаемые годами, рванули наружу, но не вниз по реке — гидроудар пошёл под лёд озера. Ледяной панцирь толщиной в метр содрогнулся. По льду пошли трещины. Страшные чёрные змеи разбегались от плотины со скоростью звука.
Грузовики были тяжёлыми. Первый «студебеккер» ехал слишком быстро. Трещина прошла прямо перед его колёсами. Лёд встал дыбом. Грузовик врезался в гряду, подпрыгнул и с грохотом провалился в чёрную воду. Второй грузовик ударил по тормозам, его закрутило. Лёд под ним просел и лопнул паутиной. Солдаты начали выпрыгивать из кузова, скользя и падая в ледяную кашу. Им стало не до погони.
Аэросани, лёгкие и быстрые, летели над трещинами, едва касаясь поверхности лыжами. Они подлетели к самолёту. Дверь фюзеляжа открылась. Оттуда выглянул пилот в лётном шлеме. Он увидел сани, увидел за ними хаос тонущих машин.
— Давай быстрее! — заорал он, перекрикивая рёв моторов.
Волков схватил чемодан, вытащил Лену. Они побежали к трапу. Пилот протянул руку, втащил Лену внутрь. Волков закинул чемодан, поставил ногу на трап.
И тут случилось то, чего никто не ждал.
Из леса, с той стороны, откуда они приехали, вылетела маленькая, юркая фигура на лыжах. Пацан. Сенька. Живой. Он шёл по следу все эти километры. Упорный, живучий, как таракан. Он вылетел на лёд и закричал тонким, срывающимся голосом:
— Дядя Андрей! Не улетайте!
Волков замер на трапе. Пилот уже давал газ. Самолёт начинал движение.
— Прыгай! — кричал пилот Волкову. — Взлетаем!
— Там пацан! — крикнул Волков.
— Плевать на пацана! У меня приказ взлетать при любой угрозе!
Сенька упал на лёд. Он был в ста метрах. Он плакал. Он тянул руки. За ним, со стороны тонущих грузовиков, уже бежали уцелевшие солдаты НКВД. Они бежали к Сеньке. Злые. Им нужен пленный, на котором можно сорвать злость. Если Волков улетит, Сеньке конец. Его не пожалеют.
Волков посмотрел на Лену. Она сидела на полу самолёта, прижимая почерневшие руки, и смотрела на него. В её глазах была мольба: «Залезай! Мы спаслись! К чёрту всё!»
Волков посмотрел на чемодан с платиной, потом на Сеньку. Маленькая точка на огромном белом листе. Волков вспомнил свои слова: «Прости, пацан». Он не мог сказать это второй раз.
Он схватил чемодан и с силой пнул его внутрь салона, к ногам Лены.
— Живи, Лена! — крикнул он и спрыгнул с трапа обратно на лёд.
Самолёт взревел, набирая скорость. Лыжи оторвались от поверхности. Он ушёл в небо, унося платину и женщину в новую жизнь.
Волков остался один на льду. Он поднял руки. Он повернулся и пошёл навстречу бегущим солдатам. Он шёл, чтобы закрыть собой Сеньку. Потому что свобода — это не когда ты сбежал. Свобода — это когда ты не стал подлецом.
Он достал из кармана папиросу. Последнюю. Прикурил от ещё тёплой зажигалки Глухого, затянулся. Солдаты были уже близко. Он слышал щелчки затворов.
Сенька подбежал к нему, вцепился в телогрейку.
— Дядя Андрей... зачем?
Волков положил руку ему на шапку.
— Не бойся, Сенька. Паровоз ушёл, но мы ещё повоюем.
Луч прожектора с уцелевшего грузовика ударил им в глаза.
— Руки вверх! Лицом в снег!
Волков улыбнулся сквозь дым.
Экран погас.
#рассказы, #гулаг, #побег, #паровоз, #триллер, #экшн, #история, #тайга, #советскийсоюз, #беглецы