Когда страх шепчет в тебе, а небо готовится сбросить свой дар, знай: это не случайность, но тайна. Ибо каждый, кто падает, лишь выполняет уготованную ему роль в великой драме, где финал – лишь начало нового предчувствия.
Автор не имеет цели оскорбить кого-либо или унизить, текст несет только развлекательный характер
Ледяной воздух, пропитанный призрачным шепотом страха, который обычно прятался в клубах ночного тумана, хлестал в открытый люк десантно-штурмового вертолета Ми-24. Гигант, повидавший виды и, казалось, впитавший в себя пыль всех полигонов мира, гудел, как разгневанный шмель. Хриплый голос выпускающего, скрипевший, как ржавая дверь в преисподнюю, отдававал команды, сегодня звучавшие особенно зловеще:
— Петров! Готов — пошёл! — Сидоров! Готов — пошёл! — Иванов! Готов — пошёл! Иванов, иди сюда!
Иван Иванов, боец с таким мрачным выражением лица, что даже опытный военком вздрогнул бы, вцепился в поручень, будто тот был спасательным кругом в океане ужаса.
— Товарищ старший лейтенант, — прорычал он, голос — скрежет гравия по металлу. — Я, пожалуй, сегодня воздержусь. Знаете, моя личная история с парашютами — это как бесконечный сериал «Невероятные истории», только с моими переломами. Было три раза. Три, мать его, раза мой парашют решил поиграть в прятки. Сейчас будет четвертый акт. И, честно говоря, я не хочу в четвертый раз увидеть, как красиво летят звёздочки, а потом проваливаться в никуда с мыслями: «Ну почему я, а не тот счастливый Сидоров, который, небось, приземлился на облако с чаем и печеньками?»
Выпускающий, невозмутимый, как памятник, высеченный из гранита решимости Иванова, лишь пожал плечами. Его задача — отправлять, а не утешать. Сделав шаг к Иванову, он, прежде чем тот успел выстроить новую оборонительную линию из локтей, своим фирменным «волшебным пенделем» отправил бойца вон из вертолета.
Поток воздуха, словно чья-то невидимая, но очень сильная рука, подхватил Иванова. Черное небо, усыпанное звездами, стремительно сменилось смутным предчувствием, нарастающим быстрее, чем майский ливень. Страх, верный спутник Иванова в таких ситуациях, сдавил грудь, будто хотел выжать из него последние капли храбрости. Он мысленно попрощался с жизнью, с любимой пельменной на углу и уже видел себя, как мешок с прошлогодним картофелем, падающий в знакомое место — злополучную деревушку Пичужки.
Внизу, в кирпичном здании сельсовета, пропахшем соляркой, хлебом и самогоном, кипели страсти. Шло колхозное собрание, напоминавшее сеанс групповой терапии, где вместо психотерапевта — председатель Григорий Петрович. Мужик с руками-молотками и взглядом, в котором последний уголек энтузиазма погас еще при царе Борисе, обвел собравшихся с выражением вселенской скорби.
— Год выдался, братцы, — начал он своим монотонным голосом, от которого даже мухи на стене клевали носом. — Пшеницу град проредил почище, чем немец в сорок третьем. Картошка… мелкая, червивая, будто для опытов в НИИ растили. Свиньи решили объявить бойкот поросятам. Коровы… родные, сдали, будто рок-звёзды после мирового турне по Золотому кольцу. В общем, урожай — пшик! Поголовье — минус! Мы, короче, на пороге… чего-то очень невесёлого, где единственным весельем будет возможность съесть последнюю морковку, не рискуя быть побитыми конкурентами из соседнего колхоза.
Внезапно, где-то вдалеке, раздался странный свист, набирающий силу, подобно надвигающемуся смерчу, но с более коварной мелодией. Григорий Петрович нахмурился, пытаясь вспомнить, где слышал этот звук.
— Это что ещё за… — не успел договорить председатель.
С оглушительным треском, словно небо решило пожать руку земле, кусок потолка превратился в зрелищное конфетти из кирпича, штукатурки и, кажется, нескольких весьма удивлённых голубей. И, приземлившись с грацией разочарованного пингвина на стол, завалив бумагами, которые, вероятно, должны были спасти урожай от нашествия колорадских жуков, рухнул… Иванов. Его парашют, видимо, решив проявить самодеятельность, раскрылся лишь наполовину, зацепившись за балки перекрытия. Он превратился в гигантского, неуклюжего лежачего человека-паука, готового к прыжку из засады.
Иванов, оглушённый, но, на удивление, целый, поднял голову. Перед ним сидели перепуганные колхозники, чьи лица приобрели цвет отбеленной бумаги. Председатель, сидящий под образовавшимся в крыше проломом, отряхивал с себя пыль и обломки.
— …да ещё и десантник этот, — проворчал Григорий Петрович, глядя на Иванова так, что тот почувствовал себя незваным гостем на собственном похоронном мероприятии. — Замучил, черт! Да это уже четвертый подряд! У нас, наверное, уже воздушный коридор на крышу проторили, что ли? Так его сюда и тянет! Урожай, животные… какая разница, если у нас тут теперь каждый месяц на головы кто-то падает?! Боюсь, скоро начнём парашюты выдавать всем желающим, чтобы хоть как-то предсказуемо было! И чтоб хоть пользу какую-нибудь приносили, а не только разрушение! Люди уже подушки приносят, на всякий случай!
Иванов, медленно приходя в себя пытаясь встать со стола, он удивлённо огляделся. Может, «ничто» Сидорова оказалось не столь уж и абстрактным. А его «четвёртая судьба» была именно такой — приземляться в эпицентр колхозного собрания, где царят мрачные пророчества и председательские проклятья. Диверсионная операция "Сельский Шторм" прошла с полным успехом, оставив после себя лишь хаос, разрушенную крышу и нераскрытый парашют — символ непредсказуемости судьбы и, возможно, плохой вентиляции в вертолетах. Или, может, это была новая тактика — приземляться прямо в штаб вражеской территории, вызывая панику и контузив председателя? Иванов пожал плечами. Главное — он был жив. И, судя по всему, теперь официально аккредитован на разрушение крыш в районе Пичужек.
Медленно поднимаясь с пола, Иванов почувствовал, как в груди разливается странное тепло, смешанное с удивлением и легкой гордостью. Четырежды он падал, четырежды судьба бросала его в бездну, но всякий раз находил свой путь. Его страх, прежде сковывающий, теперь уступил место осознанию: он был не просто бойцом, он был частью этой земли, этой скорбной, но стойкой жизни. Он видел в глазах колхозников не только страх, но и проблеск надежды, робкую веру в то, что даже такое нелепое падение может принести не только разрушение, но и, быть может, перемены.
…Старшего лейтенанта, чье лицо приобрело оттенок фиолетового, было невозможно успокоить. Он метался по залу сельсовета, размахивая красной папкой с надписью "Секретно", словно это был флаг.
- Я вам скажу, что здесь произошло! Это не просто падение! Это саботаж! Иванов, камикадзе недоделанный! - кричал он, обращаясь то ли к колхозникам, то ли к потолку, то ли к своему собственному, уже явно не выдерживающему накала страстей, рассудку.
Но Иванов, уже отряхнувший пыль с гимнастерки, смотрел на старшего лейтенанта с тем же мрачным спокойствием, с которым раньше смотрел на парашют.
- Товарищ старший лейтенант, - тихо произнес он, заглушая гневные вопли, - я не ... Я просто стараюсь жить. И, кажется, неплохо справляюсь с этим, хотя и с некоторыми… нюансами - Он кивнул на дыру в крыше. - Четвертый раз точно в цель. Не каждый может похвастаться такой статистикой.
Григорий Петрович, внезапно поднявшись с обломков стола, подошел к Иванову. Его руки-молотки, казалось, потеряли свою грозную силу, а глаза, еще секунду назад полные вселенской скорби, теперь смотрели на бойца с непонятным любопытством.
-А знаешь, сынок, - проговорил он, - ты, конечно, разрушитель, это факт. Но ты и спаситель. Вот ведь как получается. Прилетел ты, крышу разнес, а теперь, гляди, народ оживился. Раньше бы сидели, вздыхали, про урожай молчали. А теперь у нас тема для разговора есть. Не каждый день к нам десантники падают, да еще так эффектно.
Колхозники, сначала испуганные, теперь стали шептаться. Кто-то даже подошел к Иванову и робко похлопал по плечу.
- Ну ты даешь, боец! Прямо Бэтман! - сказал один, улыбаясь. Иванов почувствовал, как на душе становится легче. Может, его "невероятные истории" были не так уж и плохи. Может, именно в этом непредсказуемом падении, в этой разрушенной крыше было начало чего-то нового.
А старший лейтенант, так и не добившись от Иванова признания в шпионаже, лишь буркнул:
- Ладно. – он кивнул пилоту – Полетели и смотри, чтоб ни одна муха тебе на кабину не села!
И вертолет, гудя, отдалялся, оставляя позади обломки крыши, перепуганных, но уже улыбающихся колхозников и бойца, который, кажется, только что открыл для себя новый способ ведения боевых действий.
P.S. Возможно, Иванов вернется. И еще не раз. Возможно, он будет падать всегда, в разные крыши, в разные собрания. Но будет ли это бессмысленно? Только если принять падение как конец. Но если видеть в нем начало, если каждый раз находить новый путь — тогда в каждом падении кроется вечное возвращение смысла.
Сердечное спасибо за вашу подписку, драгоценный лайк и вдохновляющий комментарий! Ваша поддержка – бесценный дар, топливо нашего вдохновения и творчества!