Неуловимый резидент

В бездне ночи, когда сон – лишь слабость, а разум – скованный цепями привычки, из тьмы выходит вестник. Стук в дверь – это зов к воле, к презрению устаревших паролей, к танцу на руинах смысла. Ибо только в этом полнейшем безумии, в этой насмешке над порядком, и кроется зерно новой истины, что взрастет из праха старого мира. Кто посмеет противиться зову Севера, когда само безумие становится компасом? Фантазия в стиле "Семнадцать мгновений весны", автор не имеет цели оскорбить кого-либо или унизить, текст несет только развлекательный характер...

Величие духа проявляется не в следовании истине, а в способности порождать ее в самый момент опасности. И когда ложь становится единственным спасением, пусть она будет о танке и Бумере – ибо абсурд есть высшая форма выживания! Фантазия в стиле "Семнадцать мгновений весны", автор не имеет цели оскорбить кого-либо или унизить, текст несет только развлекательный характер. Берлин. Город, задыхающийся под сапогом власти тоталитарной паранойи, продолжал жить своей неуловимой, тайной жизнью. В сырых, пропахших...

Истинная свобода – не в движении, а в понимании его отсутствия. Реальность – это лишь попытка проложить рельсы туда, где их никогда не было. И на этой попытке построен весь мир. Фантазия в стиле "Семнадцать мгновений весны", автор не имеет цели оскорбить кого-либо или унизить, текст несет только развлекательный характер. Рейхсминистр Мюллер, человек, чья жизнь состояла из папок с компроматом на английскую разведку и отточенной до блеска трости, знал: обычный рабочий гул в его отделе – это не просто шум...

Парадокс – это мой компас, а абсурд – мой бронежилет. Пусть ищут красную звезду в серых коридорах, когда я оставляю след из дыма на берлинских улицах. Ибо только в презрении к норме, в безрассудной смелости, рождается истинное господство над собой и над страхом. Фантазия в стиле "Семнадцать мгновений весны", автор не имеет цели оскорбить кого-либо или унизить, текст несет только развлекательный характер. В стенах рейхсканцелярии, где каждый шаг отдавался эхом, словно кто-то топал в проржавевшей ржавой...