Августовской ночью 1759 года один из самых блестящих монархов Европы, философ на троне и абсолютный военный гений своего времени сидел в крестьянской избе и писал письмо, больше похожее на политическое завещание. Фридрих II Прусский, человек, чье имя заставляло содрогаться кабинеты от Парижа до Вены, сообщал своему министру: «У меня больше нет никаких резервов, и, по правде сказать, я считаю, что всё потеряно. Я не переживу падения моего отечества. Прощайте навсегда». В этот момент армия, которую Европа считала эталоном дисциплины и тактического совершенства, представляла собой неорганизованную толпу, бегущую сквозь леса подальше от места, где только что была стерта в порошок. Причиной этого беспрецедентного геополитического коллапса стал русский генерал-аншеф Пётр Семёнович Салтыков — человек, который внешне походил скорее на престарелого провинциального помещика, чем на архитектора крупнейшей военной катастрофы Прусского королевства.
Салтыков совершенно не вписывался в парадные портреты эпохи пудреных париков и выверенных манер. В его биографии было слишком много парадоксов, чтобы он мог стать типичным карьерным царедворцем. Родившись в 1698 году в родовитой семье, юный Пётр начал службу с самого низа, рядовым в петровской гвардии. А затем государственная машина совершила кульбит, определивший всю его дальнейшую юность: вместо того чтобы маршировать по плацам, он в составе группы молодых дворян был отправлен во Францию изучать военно-морское дело.
Моряк без флота и сухопутная школа выживания
Во Франции Пётр Салтыков провел почти двадцать лет. Он впитывал европейскую культуру, изучал математику, навигацию и фортификацию, наблюдая за хитросплетениями регентства и ранних лет правления Людовика XV. Однако по возвращении в Россию в начале тридцатых годов выяснилось, что колоссальный объем полученных знаний применить решительно негде. Петровский флот гнил у причалов, морская программа пребывала в глубокой стагнации, и перспективному аристократу пришлось сменить воображаемый капитанский мостик на армейское седло.
Сухопутная карьера началась для него в 1734 году с участия в войне за Польское наследство. Конфликт против сторонников Станислава Лещинского ограничивался преимущественно партизанскими стычками, осадами и маршами по бездорожью. Для генерала, получившего теоретическое европейское образование, это стало жесткой, но необходимой практикой. Салтыков учился управлять войсками в условиях тотального дефицита инфраструктуры. Затем последовала Русско-шведская война 1741–1743 годов. Под началом опытного фельдмаршала Петра Ласси он участвовал в тяжелейшей кампании в Южной Финляндии, брал шведские крепости и обеспечивал капитуляцию неприятельской армии под Гельсингфорсом.
Эти войны не принесли ему громкой европейской славы, но выковали из него прагматика. Салтыков понял главное: на войне побеждает не тот, кто красивее гарцует на параде, а тот, кто способен накормить, обуть и доставить свою армию к месту сражения в боеспособном состоянии.
Его таланты логиста и администратора были в полной мере востребованы в 1756 году, когда императрица назначила его командующим украинскими ландмилиционными полками. Южная граница империи представляла собой кровоточащую рану — регулярные набеги крымской кавалерии превращали жизнь пограничных губерний в непрерывную борьбу за выживание. Салтыков подошел к проблеме с ледяной методичностью инженера. Он не гонялся за летучими отрядами по степи, а выстроил эшелонированную систему фортификационных линий, реорганизовал иррегулярную милицию и наладил железную дисциплину в гарнизонах. Угроза была купирована, а в Санкт-Петербурге наконец осознали, что в лице Салтыкова империя располагает менеджером высшего звена, способным решать неразрешимые задачи.
Геополитический пасьянс и прусская угроза
Тем временем Европа погружалась в масштабную бойню, вошедшую в историю как Семилетняя война. Дипломатическая революция перевернула старые союзы с ног на голову: Франция и Австрия, веками резавшие друг друга, объединились против стремительно набиравшей вес Пруссии. Прусский король Фридрих II, опираясь на британские субсидии, первоклассную армию и собственный тактический гений, нанес упреждающий удар, оккупировав Саксонию.
Австрийская империя Габсбургов трещала по швам под ударами прусских батальонов. Вена засыпала Санкт-Петербург отчаянными призывами о помощи. Российская императрица Елизавета Петровна, справедливо полагая, что появление на западных границах агрессивного прусского гегемона противоречит интересам государства, приказала двинуть армию в Европу.
Однако начало кампании для русских войск оказалось обескураживающим. Не в плане боевых качеств солдата — при Гросс-Егерсдорфе русская пехота наглядно показала, что способна перемалывать хваленую прусскую машину. Проблема заключалась в командовании. Главнокомандующий Степан Апраксин, одержав победу, испугался собственного успеха и политических слухов из столицы, после чего спешно увел армию обратно к границам, за что вполне закономерно угодил под суд. Сменивший его Виллим Фермор оказался военачальником посредственным: при Цорндорфе он допустил колоссальные потери и не смог добиться стратегического перелома.
К началу 1759 года русской армии требовался лидер. Человек, лишенный политических амбиций, не боящийся ответственности и способный противостоять не только Фридриху, но и «союзникам»-австрийцам, которые откровенно пытались использовать русские полки в качестве пушечного мяса для прикрытия собственных границ. Выбор Елизаветы пал на генерал-аншефа Петра Салтыкова.
Европейские столицы, как и высший генералитет самой русской армии, восприняли это назначение с нескрываемым скепсисом. В ставку прибыл сутулый, седой старик в простом белом кафтане без орденов. Он не блистал изысканными манерами, говорил просто и казался воплощением архаичной, провинциальной Руси. Фридрих II, получив донесения шпионов, с презрением отмахнулся, посчитав нового русского командующего выжившим из ума простаком. Прусский монарх фатально ошибся: за фасадом деревенского дедушки скрывался холодный, расчетливый и абсолютно безжалостный аналитик.
Артиллерийский ад при Пальциге
Салтыков получил четкую директиву: собрать разбросанные по Прибалтике и Польше войска, сосредоточить их в Познани и двигаться к реке Одер на соединение с австрийской армией. Целью кампании был Берлин.
В апреле сорокатысячная русская армия, отягощенная артиллерийским парком в 248 стволов, начала неотвратимое движение на запад. Фридрих, прекрасно осознавая, что соединение русских и австрийских контингентов станет для него смертным приговором, решил бить врагов по частям. На перехват Салтыкову был брошен усиленный корпус генерала Карла Генриха Веделя — двадцать восемь тысяч отборных прусских войск при сотне орудий.
Встреча состоялась 12 июля 1759 года у селения Пальциг. Салтыков, чья разведка работала безупречно, знал о приближении Веделя. Он не стал играть с пруссаками в маневренную войну на открытой местности. Русский командующий занял доминирующие высоты, выстроил пехоту в две сплошные линии, надежно укрыл фланги в лесистых складках рельефа, а перед фронтом оставил заболоченную речушку с двумя мостами. Артиллерия была расставлена так, чтобы простреливать все подходы перекрестным огнем.
Ведель, действуя в строгом соответствии с прусскими шаблонами, решил применить знаменитый косой боевой порядок Фридриха — концентрированный удар усиленным флангом с целью смять линию противника. Но теория разбилась о чугунную реальность.
Прусская пехота, демонстрируя самоубийственную храбрость, пять раз шла в атаку на русские позиции. И пять раз их встречал плотный, методичный и научно выверенный огонь. Русские артиллеристы применили инновационное оружие — гаубицы-«единороги», способные вести навесной огонь картечью через головы собственной пехоты. Прусские колонны исчезали в дыму и свинце, не успевая даже подойти к дистанции штыкового удара. Контрбатарейная борьба была выиграна русскими вчистую — батареи Веделя подавлялись одна за другой.
Когда прусский командующий, отчаявшись прорвать центр, бросил свою тяжелую кирасирскую кавалерию во фланговый обход, Салтыков был готов. Прусские всадники натолкнулись на заранее подготовленные резервы и были уничтожены в безжалостной рукопашной рубке. Корпус Веделя перестал существовать как боевая единица, потеряв более семи тысяч человек убитыми и искалеченными. Потери Салтыкова составили около пяти тысяч. Путь на Берлин был открыт.
Анатомия Кунерсдорфской ловушки
После разгрома Веделя русская армия вышла к Одеру и без малейшего сопротивления заняла Франкфурт. Берлин, лишенный надежного прикрытия, оказался в прямой досягаемости. Салтыков настаивал на немедленном марше на столицу Пруссии, чтобы одним ударом закончить войну. Но здесь в дело вступила австрийская дипломатия.
Командующий союзниками фельдмаршал Даун категорически отказался идти на Берлин. Венскому двору не нужен был немедленный разгром Фридриха руками русских; им нужно было отвоевать собственную Силезию, причем желательно так, чтобы русские и пруссаки максимально обескровили друг друга. Вместо обещанной главной армии к Франкфурту подошел лишь вспомогательный корпус генерала Лаудона численностью около двадцати тысяч человек. Салтыков был взбешен, но вынужденно подчинился коалиционной логике, готовясь к маршу на юг.
Этой заминкой воспользовался Фридрих II. Собрав все доступные резервы, прусский король лично возглавил сорокавосьмитысячную армию и стремительным броском переправился через Одер севернее позиций союзников. Его план был дерзким: обойти русско-австрийскую армию с тыла, прижать ее к реке и уничтожить в генеральном сражении. Фридрих был абсолютно уверен, что неповоротливый русский командующий не успеет среагировать на этот маневр.
Однако Салтыков прекрасно видел перемещения короля. Осознав, что его пытаются взять в клещи, он принял парадоксальное решение. Русская армия стояла на укрепленных высотах между Франкфуртом и деревней Кунерсдорф, выстроившись фронтом на север. В ночь перед битвой, 1 августа, Салтыков приказал всей армии развернуться на сто восемьдесят градусов. То, что вчера было неприступным фронтом, теперь стало тылом, а войска приготовились встретить Фридриха, наступающего с юга.
Позиция, выбранная Салтыковым, представляла собой шедевр использования рельефа. Армия расположилась на цепи из трех возвышенностей: Мюльберг, Большой Шпиц (Гросс-Шпицберг) и Юденберг. Эти высоты были разделены глубокими, крутыми оврагами, поросшими кустарником, главными из которых были Кунгрунд и Лаудонсгрунд. Подходы к горам прикрывались заболоченной речкой Гюнер.
Правый фланг (на горе Мюльберг) Салтыков сознательно ослабил, поставив туда пять пехотных полков, укомплектованных новобранцами под командованием князя Голицына. Это была блестящая приманка. Центр на горе Большой Шпиц был превращен в неприступную крепость: семнадцать отборных полков под командованием будущего фельдмаршала Петра Румянцева и мощнейший артиллерийский кулак. Левый фланг на Юденберге занимали австрийцы Лаудона и русские дивизии Фермора. За высотами, в полной готовности, стоял мобильный кавалерийский резерв. Салтыков сплел для прусского бога войны идеальную паутину.
Крах непобедимой машины
Утром 1 августа Фридрих вывел свою армию из леса. Увидев диспозицию Салтыкова, король решил действовать по проверенному сценарию. Он нацелил свой сокрушительный удар на самый слабый участок — высоту Мюльберг.
После трехчасовой артиллерийской канонады прусская инфантерия пошла на штурм. План короля поначалу сработал: полки Голицына, не выдержав концентрированного удара превосходящих сил с фронта и фланга, дрогнули и были оттеснены с высоты. Фридрих, наблюдавший, как русские отходят, был уверен, что сражение выиграно. Он даже успел отправить в Берлин гонца с радостной вестью о победе. Это была преждевременная эйфория.
Захватив Мюльберг, прусская пехота оказалась перед мрачной реальностью: чтобы развить успех, им нужно было спуститься в глубокий овраг Кунгрунд, а затем карабкаться по крутому склону на Большой Шпиц, который щетинился русскими штыками и пушками.
Фридрих, ослепленный первоначальным успехом, приказал атаковать. И здесь линейная тактика прусской армии разбилась вдребезги. Спуск в овраг разрушил идеальные прусские шеренги. Солдаты карабкались на противоположный склон толпой. А сверху, с высоты Большого Шпица, генерал Румянцев открыл по ним огонь на поражение. Русские артиллеристы вливали в наступающих тонны картечи, а инфантерия методично расстреливала пруссаков ружейными залпами.
Каждая попытка прорваться сквозь Кунгрунд заканчивалась кровавой баней. Прусские батальоны стаивали на глазах. Когда особо отчаянным частям удавалось зацепиться за край плато, Румянцев бросал свою пехоту в штыковую контратаку, сбрасывая выживших обратно на дно оврага.
Поняв, что пехота не справляется, король Пруссии принял отчаянное решение. В пять часов вечера он ввел в бой свой главный, неприкосновенный козырь — элитную тяжелую кавалерию Фридриха Вильгельма фон Зейдлица. Зейдлиц, лучший кавалерийский командир Европы, пытался отговорить монарха от этого самоубийства, доказывая, что бросать кирасиров в лобовую атаку на укрепленные высоты, изрезанные оврагами — чистое безумие. Фридрих был неумолим.
Стальная лавина прусских кирасиров пошла на Большой Шпиц. Салтыков ждал этого момента. Как только кавалерия начала подъем, русские батареи перешли на стрельбу «через голову». Единороги засыпали плотные порядки конницы градом разрывных снарядов и картечи. Лошади срывались вниз, сминая задние ряды, эскадроны смешались в кровавое месиво. Румянцев немедленно бросил навстречу деморализованному противнику свежую русско-австрийскую кавалерию. Легендарная прусская конница перестала существовать, сам Зейдлиц был тяжело ранен.
К вечеру наступательный порыв армии Фридриха иссяк полностью. Пруссаки были физически истощены и морально сломлены. Оценив ситуацию, Салтыков отдал приказ, которого ждала вся русская армия: общее контрнаступление. Свежие резервы, бережно сохраненные командующим, хлынули с Юденберга и Большого Шпица. Переправившись через овраг, русские полки ударили по остаткам прусской армии на Мюльберге.
Оборона короля рухнула мгновенно. Организованное отступление превратилось в паническое, животное бегство. Солдаты бросали оружие, знамена и пушки, спасаясь от русских штыков и сабель союзной конницы. Сам Фридрих, под которым убили двух лошадей, лишь чудом избежал плена — его спас эскадрон гусар, буквально вытащивший монарха из эпицентра бойни.
Потери были катастрофическими. Армия Пруссии лишилась девятнадцати тысяч человек, всей своей артиллерии (172 ствола) и обоза. Большая часть наемников, осознав, что прусская звезда закатилась, банально дезертировала под покровом ночи. У Фридриха осталось не более трех тысяч боеспособных солдат. Потери союзников составили пятнадцать тысяч, из которых на долю русских пришлось чуть более двух с половиной тысяч убитыми. Кунерсдорф стал абсолютным, безоговорочным триумфом Петра Салтыкова, за который он закономерно получил фельдмаршальский жезл.
Кабинетные интриги и потерянная победа
Исход Кунерсдорфа открывал перед союзниками прямую дорогу на пустой Берлин. Пруссия находилась в состоянии клинической смерти. Однако политическая логика восемнадцатого века оказалась сильнее военной целесообразности.
Салтыков вновь потребовал марша на прусскую столицу, чтобы добить империю Фридриха. И вновь австрийцы категорически отказались. Фельдмаршал Даун отводил свои войска, настаивая на том, что русская армия должна прикрывать австрийские операции в Силезии. Союзники начали откровенно саботировать снабжение русских войск, лишая их провианта и фуража.
Салтыков, понимая циничную игру Вены, пришел в ярость. Он открыто саботировал требования австрийцев, не желая сжигать русскую армию в бесплодных маневрах ради чужих территориальных интересов. Эта непреклонность привела к глубокому конфликту не только с союзниками, но и с санкт-петербургским Высшим военным советом, где сидели политики, оторванные от фронтовых реалий и прислушивающиеся к жалобам венских дипломатов.
Война перешла в фазу изматывающих маневров на коммуникациях. Да, в сентябре 1760 года русский корпус генерала Захара Чернышёва на короткое время возьмет Берлин, но стратегически время было упущено. Фридрих сумел восстановить армию, и конфликт затянулся еще на долгие годы. Салтыков, чье здоровье было подорвано походной жизнью и непрерывным стрессом от борьбы с собственным руководством и союзниками, был отстранен от командования и отозван в Россию.
Трагедия московского губернатора
После окончания Семилетней войны престарелый фельдмаршал не остался без дела. Екатерина II, ценя его организаторские таланты, назначила Салтыкова генерал-губернатором Москвы. Долгие годы он успешно управлял древней столицей, решая сложнейшие административные и хозяйственные задачи огромного города.
Но финал жизни человека, не дрогнувшего перед прусскими пушками, оказался трагичным. В 1770 году в Москву пришла эпидемия бубонной чумы. Город погрузился в абсолютный первобытный хаос. Карантинные меры властей натолкнулись на глухое сопротивление и панику населения. В 1771 году вспыхнул знаменитый Чумной бунт — разъяренная толпа громила больницы и убивала чиновников.
Салтыков, которому было уже за семьдесят, не смог справиться с биологической и социальной катастрофой такого масштаба. Военные методы здесь не работали. Императрица обвинила генерал-губернатора в малодушии, нераспорядительности и отстранила его от всех должностей. Оскорбленный и сломленный этим решением, фельдмаршал удалился в свое подмосковное имение Марфино, где скончался в конце 1773 года.
Пётр Семёнович Салтыков остался в истории как человек, чья внешняя непритязательность скрывала один из самых острых тактических умов своего времени. Он презирал парадную мишуру и сложные теоретические построения, предпочитая им железную логику, использование рельефа и концентрацию огневой мощи. Он не стремился поразить Европу красотой маневра; он просто методично, холодно и безжалостно уничтожил лучшую армию континента, доказав, что русский прагматизм и штык бьют любой философский трактат.