Национальные святыни редко рождаются в горниле чистого героизма. Гораздо чаще они появляются на свет в результате причудливой смеси бюрократического абсурда, металлургического брака и гениальной литературной лжи. Если вы попросите любого американца назвать главный материальный символ обретения независимости, он без колебаний укажет на Колокол Свободы — тот самый, с легендарной трещиной, чей величественный звон якобы возвестил миру о подписании Декларации независимости в Филадельфии. Эта растиражированная картина, перекочевавшая в школьные учебники и голливудские декорации, безупречна в своем пафосе. И абсолютно, тотально лжива от первого до последнего слова. Знаменитый колокол не был отлит в Америке, он не звонил в тот судьбоносный июльский день, а свое гордое имя получил лишь спустя десятилетия, успев до этого побывать в статусе никому не нужного куска лома, от которого городские власти тщетно пытались избавиться.
Реальная история этого бронзового артефакта — это не монументальный эпос о свободе, а едкая сатира на человеческую природу, где циничный прагматизм, жадность и талантливый пиар выковали из откровенного брака главную реликвию целого континента.
Уайтчепелский брак и филадельфийская халтура
В середине XVIII века колониальная администрация Пенсильвании, заседавшая в Филадельфии, озаботилась вопросом собственного престижа. Зданию Капитолия штата, или Стейт-хаусу, требовался подобающий звуковой аргумент — солидный колокол, который созывал бы законодателей на сессии и извещал горожан о важных событиях. Поскольку местная промышленность находилась в зачаточном состоянии, заказ в 1752 году логично ушел в метрополию. Отливать будущий голос Америки поручили лондонским мастерам из литейной мастерской Томаса Лестера в Уайтчепеле.
Британцы свою работу сделали, погрузили двухтонную махину на корабль и отправили за океан. Однако качество лондонского литья оказалось таково, что на первых же испытаниях в Филадельфии новенький колокол дал трещину. Это было абсолютное, безапелляционное фиаско. Гордость пенсильванской администрации треснула вместе с бронзовым боком лондонского изделия.
Возвращать колокол обратно через Атлантику было долго и унизительно. За дело взялись местные умельцы — литейщики Джон Пасс и Чарльз Стоу. Они разбили английский брак в куски, расплавили его и отлили заново. Но колокольное дело требует ювелирной точности в пропорциях сплава, а пенсильванские мастера, судя по всему, руководствовались скорее энтузиазмом, нежели глубокими познаниями в металлургии. Вторая версия колокола треснула точно так же, как и первая.
Неунывающие Пасс и Стоу решили проблему радикально: при третьей переплавке они щедро добавили в сплав медь, рассчитывая сделать металл менее хрупким. Колокол действительно перестал трескаться. Но когда его подвесили и ударили в язык, отцы города вздрогнули. Вместо чистого, звонкого и величественного гласа, разносящегося над крышами Филадельфии, колокол издал глухой, унылый и совершенно невыразительный стук, больше похожий на удар дубиной по пустой бочке. Звук был настолько фальшивым и тусклым, что вся затея окончательно разочаровала заказчиков.
В июне 1753 года этот памятник металлургической халтуре все же затащили на башню Стейт-хауса — просто потому, что деньги уже были уплачены, а дыру в колокольне нужно было чем-то заполнить. Ассамблея, брезгливо морщась от звука творения Пасса и Стоу, немедленно заказала в Уайтчепеле новый колокол на замену. Однако когда прибыл британский дубликат, выяснилось, что он звучит ничуть не лучше местной поделки. Новый колокол бесславно сослали в купол Стейт-хауса для отбивания часов, а унылый и глухой колокол Пасса и Стоу оставили на основной башне, где о нем благополучно постарались забыть.
Безмолвная революция и скитания по конюшням
Шли годы. Глухой пенсильванский колокол лениво и без особого энтузиазма звонил по официальным государственным поводам, вызывая у горожан лишь зевоту. И вот наступил июль 1776 года. Североамериканские колонии сбросили ярмо британской короны, в Филадельфии была принята Декларация независимости. Согласно устоявшемуся национальному мифу, именно в этот момент седовласый звонарь, получив сигнал, ударил в Колокол Свободы, возвещая рождение новой нации.
В реальности над Филадельфией висела неловкая тишина. Знаменитый колокол не издал ни единого звука. Причина была до банального прозаична и не имела ничего общего с высокой политикой. К 1776 году деревянная башня Стейт-хауса пришла в настолько ветхое и аварийное состояние, что отцы-основатели резонно рассудили: если начать раскачивать в ней двухтонную бронзовую болванку, вся эта архитектурная конструкция рухнет прямо на головы творцов американской независимости. Рисковать жизнями ради акустических эффектов никто не собирался. Главный символ американской свободы промолчал в самый важный день в истории страны из-за сгнивших стропил.
Когда же война с Великобританией перешла в горячую фазу и над Филадельфией нависла угроза оккупации, колокол, вместе с остальными крупными колоколами города, спешно демонтировали и вывезли в глубокий тыл. Патриоты опасались не того, что британцы надругаются над символом, а того, что они поступят с ним так, как поступают с любой бронзой во время войны — пустят на переплавку для пушек. После того как фронт откатился, колокол вернули в город. Но вместо почетного пьедестала он отправился пылиться в обычную конюшню, где пролежал среди навоза и сена вплоть до 1785 года, пока для него не отстроили новую колокольню.
На рубеже XVIII и XIX веков этот глухой кусок металла периодически тревожили по скорбным поводам: он звонил в день смерти Бенджамина Франклина в 1790 году и отбивал траур по Джорджу Вашингтону в 1799 году. Никакого сакрального статуса он не имел. Горожане по-прежнему ненавидели его плоский, неинтересный звук.
К 1828 году терпение филадельфийского муниципалитета лопнуло. Городские власти решили окончательно избавиться от бронзового недоразумения. Они наняли местного литейщика Джона Уилтбанка, заказав ему новый колокол весом в четыре тысячи фунтов. По условиям контракта, в счет частичной оплаты (оцененной в 400 долларов) Уилтбанк должен был демонтировать и забрать себе на переплавку как часовой колокол из купола, так и старый колокол Пасса и Стоу. Американцы того времени были людьми прагматичными и не видели смысла хранить старый хлам, даже если он висел на башне во время революции.
Судебный фарс и проблема утилизации
И вот здесь история делает поистине комичный кульбит. Джон Уилтбанк, будучи расчетливым бизнесменом, забрал часовой колокол, а на старый колокол Пасса и Стоу даже не взглянул. Городская ассамблея, обнаружив, что громоздкий урод остался висеть на своем месте, пришла в бешенство и подала на литейщика в суд за нарушение условий контракта.
В зале суда развернулась баталия, достойная пера абсурдиста. Город требовал от Уилтбанка забрать свою «собственность». Уилтбанк же с бухгалтерской точностью доказывал судье, что стоимость найма рабочих, сооружения лесов и такелажных работ для спуска двухтонной махины с башни многократно превысит жалкие 400 долларов, в которые оценили этот металлолом. Забирать колокол означало уйти в глухой финансовый минус, а Уилтбанк не собирался оплачивать городские капризы из собственного кармана.
Суд, оказавшись в патовой ситуации, вынес поистине соломоново решение. Уилтбанка обязали оплатить судебные издержки, а колокол оставили висеть на башне. При этом юридически он перешел в полную собственность литейщика, который великодушно предоставил его городу в «долгосрочную ссуду». Таким образом, будущая главная национальная святыня Соединенных Штатов превратилась в чемодан без ручки — белый слон, который город не мог сбросить, а законный владелец категорически отказывался забирать, чтобы не обанкротиться.
Левит, аболиционисты и финальная трещина
Отвергнутый всеми колокол висел в забвении еще несколько лет, пока на него не обратили внимание люди, искавшие хлесткие политические метафоры. Дело в том, что еще в 1752 году, при отливке, на борту колокола была выбита цитата из Книги Левит (25:10): «И объявите свободу на земле всем жителям ее». В XVIII веке эта фраза носила сугубо религиозный, юбилейный характер, но в 1830-х годах, когда Америка начала закипать в котле противоречий между Севером и рабовладельческим Югом, эти слова обрели взрывной политический смысл.
В 1837 году аболиционистский журнал «Свобода» («Liberty») поместил изображение филадельфийского колокола на свою обложку. Это был гениальный пиар-ход. Активисты, боровшиеся за отмену рабства, взяли забытый кусок бронзы, стряхнули с него пыль и превратили в свой главный визуальный манифест. Именно в этот момент, а не во время Войны за независимость, появилось само название — Колокол Свободы (Liberty Bell). По иронии судьбы, нация, державшая в кандалах миллионы чернокожих рабов, получила свой главный символ свободы именно благодаря борцам с этим самым рабством. Другие северные издания подхватили тренд, и к 1840-м годам статус колокола взлетел от городской обузы до национальной реликвии.
Теперь его берегли и лелеяли. В феврале 1846 года, в честь дня рождения Джорджа Вашингтона, колоколу доверили задать тон праздничному звону. Годы и внутреннее напряжение металла взяли свое. При первых же ударах он снова треснул — на этот раз окончательно, фатально и непоправимо. Трещина прошла через весь борт, навсегда лишив колокол даже его унылого голоса. Бронзовый инвалид замолчал навеки. Но именно это увечье превратило его из простого инструмента в мученика, материальное воплощение тяжелой цены, уплаченной за независимость.
Фабрика мифов Джорджа Липпарда
Окончательно забетонировал колокол в фундаменте американской мифологии писатель Джордж Липпард. В 1847 году этот плодовитый филадельфийский беллетрист опубликовал сборник «Легенды Американской революции». Липпард был мастером создания патриотического китча, он прекрасно понимал, что реальная история с ее ветхими башнями, судебными исками из-за металлолома и аболиционистскими обложками слишком сложна и некомфортна для массового читателя. Ему требовался чистый, беспримесный пафос.
И Липпард его выдумал. От первого до последнего слова. Именно из-под его пера вышел тот самый слезливый, лубочный сюжет: измученный, седовласый старик-звонарь стоит у веревки на башне Стейт-хауса, готовый ударить в набат, но ждет сигнала. И вот внизу появляется белокурый мальчик с синими, как летнее небо, смеющимися глазами. Мальчик кричит: «Звони, дедушка, звони!», и старик обрушивает язык на бронзовый бок, возвещая избавление от британской тирании, отчего колокол якобы и дает свою знаменитую трещину, не выдержав напора свободы.
«Белая Америка» проглотила эту сентиментальную фальшивку с невероятным аппетитом. Эта сказка была комфортной, она льстила национальному эго и, что самое главное, стирала из памяти неудобную ассоциацию колокола с борьбой за отмену рабства. Национальная память выбрала красивую ложь Липпарда, проигнорировав миллионы чернокожих американцев, для которых свобода оставалась недостижимой мечтой, а слова из Книги Левит — горькой насмешкой. Колокол Свободы стал второй по значимости иконой США после белоголового орлана.
Джекпот, лимоны и сувенирная алчность
Когда колокол обрел статус неприкосновенной святыни, из юридического небытия предсказуемо всплыли наследники того самого литейщика Джона Уилтбанка. Напомним, по решению суда колокол был их законной собственностью. Осознав, что их дед оставил им не просто кусок бракованной бронзы, а национальный фетиш, семья начала осторожно требовать свое имущество назад. Городским властям пришлось вступать в долгие и нервные переговоры, которые завершились очередным продлением «ссуды» на то время, пока колокол физически находится в Индепенденс-холле.
Но алчность — слишком сильный стимул, чтобы успокоиться навсегда. В 1984 году потомок Уилтбанка, некий Джеймс Макклоски, решил сорвать исторический куш. Он подал иск с требованием вернуть колокол семье на том основании, что реликвию переместили из исторического здания Индепенденс-холла в отдельный современный павильон в квартале оттуда. По логике Макклоски, это грубо нарушало соглашение 1915 года. План у предприимчивого наследника был по-настоящему дьявольским и по-американски размашистым. Он просчитал, что если расплавить двухтонный Колокол Свободы, то металла хватит на изготовление 7 миллионов миниатюрных сувенирных колокольчиков. Каждый из них он собирался продавать по 39 долларов 99 центов. Это была бы сделка века на сотни миллионов долларов — конвертация национальной гордости в сувенирный ширпотреб. Разумеется, суд отклонил этот наглый иск, но сама попытка стала ярчайшей иллюстрацией капиталистического духа эпохи.
Впрочем, Колокол Свободы все же нашел свой путь в мир больших и шальных денег, хотя и совсем другим путем. В 1890-х годах в барах Сан-Франциско появились странные механизмы, сконструированные баварским эмигрантом по имени Чарльз Фей. Фей был гениальным механиком, собравшим первую в мире коммерчески успешную слот-машину. Понимая, что многие завсегдатаи салунов, такие же эмигранты, как и он, едва умеют читать, Фей отказался от сложных чисел на вращающихся барабанах. Он заменил их простыми, интуитивно понятными символами — фруктами.
Но для обозначения самого крупного, абсолютного выигрыша Фей, преисполненный искреннего восторга перед своей новой родиной, выбрал именно Колокол Свободы. Линия колоколов означала джекпот — высшую меру американской удачи. Фрукты давали выигрыши поменьше. А вот если на барабане выпадала линия лимонов, игрок не получал ничего. Автоматы Фея стали невероятно популярными, породив гигантскую индустрию гэмблинга, а компания баварца выросла в корпорацию Bell-Fruit.
Даже сегодня, спустя больше века, слот-машины во всем мире называют «фруктовыми автоматами». А слово «лимон» (lemon) прочно вошло в английский сленг как обозначение чего-то бесполезного, бракованного или не имеющего никакой ценности.
В этом кроется самая изящная и жестокая ирония истории. Двухтонный кусок металла, отлитый в Англии, оказавшийся бракованным, издававший отвратительный звук, пылившийся в конюшне и чуть было не проданный на лом за смешные деньги, стал для целого мира символом свободы и джекпота. А лимоны, честно выполнявшие свою декоративную функцию в автоматах баварского эмигранта, стали синонимом брака. Колокол Свободы не смог возвестить миру о рождении демократии в 1776 году, зато он блестяще доказал, что хороший пиар, помноженный на человеческую тягу к красивым сказкам, способен превратить в святыню даже самый звонкий провал.