- Это, конечно, хорошо. Но слышала бы ты то, что слышал я!
- Его можно понять, Саша! Представь себя на его месте. По-моему, он хороший человек!
- Наверное, - буркнул Александр. – Для меня он командир.
- А что, командир не может быть хорошим человеком? – не унималась Марина.
- Может, - сухо ответил Александр, - и хватит о нем.
- Зато теперь не нужно особенно прятаться.
- Ага, вы еще начните гулять по всему кораблю!
Дочка, рисовавшая за столом, подняла голову:
- А можно погулять? И листочки пособирать?
- Какие листочки? – Александр недоуменно посмотрел на дочку.
- Она любила собирать листья платанов, когда мы ходили с работы через Малахов курган, - пояснила Марина.
- О платанах забудьте, здесь такие не растут. Привыкайте к карликовым березам и осинам.
- Ну почему так мрачно? Я видела, в городе растут рябины. Не деревьями, конечно, больше кустами, но встречаются довольно высокие. И березы растут. Правда, с кривыми стволами и не белыми, а розоватыми, но ведь все равно деревья. А к платанам можем поехать летом, правда же?
- Посмотрим, - буркнул Александр.
Марина привыкла во всем доверять мужу, но ситуация, в которую она попала, ставила ее в очень непонятное положение. Зачем он вызвал их? Знал ведь, что жить негде. Или привык, что Марина, как настоящая жена офицера, обязательно найдет выход. Когда они прибыли в Севастополь, их приняли на несколько дней родители мичмана, который был родом отсюда. Марина сразу начала поиски квартиры, работы, и через неделю они уже обустраивались в частном домике на склоне Малахова кургана, в Юферовом переулке. Александру сначала не понравилось место – до троллейбуса было идти минут десять, но потом он привык, тем более что на берег сходил редко...
Перед зимой, хотя и крымской, нужно было купить дрова и уголь, и хозяйка рассказала ей, где их продают.
- А покупать и переносить во двор тоже сама будешь? – спросила она.
- Наверное, - пожала плечами Марина, - Саша ведь в море, неизвестно, когда сойдет на берег.
- Ну-ну, - ответила хозяйка. – Смотри, избалуешь мужа, он и привыкнет, что ты все сама можешь делать...
- Мы еще долго будем в море? – спросила Марина.
- Как только сдадим задачу, - ответил Александр. - Пока она не идет.
На следующий день задача «пошла», и к вечеру Марина услышала по корабельной трансляции: «Вахтенной и дежурной службам заступить по-походному! Баковым — на бак, ютовым — на ют! По местам стоять, с якоря сниматься!». Это означало, что их с дочкой корабельная жизнь скоро закончится. А вообще-то, она привыкла уже к распорядку корабля, к командам, подаваемым целый день. Привыкла к запаху корабля, специфическому запаху железа, мазута, и еще чего-то, чему она не находит названия, к койке, которая сначала казалась такой неудобной, к каюте, где все прикручено к полу.
Корабль подошел к причалу поздно вечером, и утром Марина с дочкой сошла по трапу в сопровождении мужа, которому был дан выходной для обустройства семьи.
Дом, в который они пришли, стоял на высокой сопке, и с балкона открывался вид на залив и на весь город.
- Посмотри, какой вид! – воскликнула Марина, выйдя на балкон. – Если бы это на юге!
- Но это на Севере, и вид пока не из нашей квартиры, - пробурчал Александр.
Настроение у него было, мягко сказать, не очень. Мало того, что командир выдрал за то, что подставил его перед штабным, так еще поучал, как надо с семьей обращаться. Будто он сам не знает – женат уже скоро пять лет. Правда, из этой пятилетки с семьей он был, наверное, половину. А сам командир? Он еще меньше дома бывает. И ничего – семья не распадается. Правда, он обещал похлопотать о квартире для него. Хотя сказал, что не для него, а для жены и дочки, которые вынуждены из-за бестолковости мужа и отца жить на железе. Бестолковости! Подумаешь!
Александр в который раз вспоминал разговор с командиром. Вообще-то, он прав: не надо было вызывать их сюда. Пусть бы пожили в Севастополе, погрелись бы еще на солнышке, полюбовались бы своими любимыми платанами, которые дочка все время рисует. Дались они ей! А он помнил только платаны и каштаны на Большой Морской да цветущий в феврале миндаль на склонах Исторического бульвара.
А когда было ему любоваться пейзажами городскими? Корабль все время стоял в точке – в 80 милях от берега, в редкие дни, когда он приходил на катере домой (они по очереди сходили на берег через две-три недели), они ходили в кино, в гости, наслаждались общением друг с другом. А зимой, когда часто штормило и работа в точке была невозможной, все деревья, кроме кипарисов и сосен, были серыми и голыми.
А здесь в море выходы реже, но любоваться особо нечем: сопки вокруг, лес на них и лесом-то назвать трудно. Нагнешься за грибом – вроде в лесу, выпрямился – лес остался внизу. Конечно, осенью здесь тоже красиво. Сопки раскрашены в такие яркие цвета, что и на юге не везде увидишь. Правда, это так быстро кончается. Утром выходили в море, шли между такими яркими, разноцветными сопками, а возвращались вечером – все кругом серое, унылое. Что будет дочка рисовать зимой?
В квартире решили жить в одной комнате, а в другую не заходить – все-таки чужое все. Достали свое из чемоданов: и подушки, и простыни, и полотенца... А вот посудой придется пользоваться.
Александр сходил в магазин, Марина приготовила ужин.
- Команде ужинать! – скомандовала она мужу и дочке, которые смотрели телевизор.
- Нет, мамочка, у тебя так не получается, как на корабле. – сказала дочка. - Там командир не так командовал.
- Это не командир говорил, - усмехнулся Александр. – У него другая работа. Это дежурный командует.
- Дежурный, как в садике? – дочка удивленно смотрела на отца.
- Как в садике, - улыбнулся тот.
В феврале им дали квартиру. И пусть она была не отдельной, а пополам с таким же офицером, это было свое жилье. Марина тут же принялась распределять места в их комнате. Комнаты были разные: одна большая, в два окна, а другая поменьше, но зато из нее был выход на большую лоджию. Разделить комнаты предложили самим въезжающим, и, конечно, обеим семьям хотелось занять большую комнату. Марина предложила тянуть жребий, но Лена, соседка, сказала, что они собираются привезти мать мужа, которая осталась одна, и в маленькой комнатке им будет тесно. Поэтому, если они войдут в их положение, то позволят им занять большую комнату. Марина и Александр согласились, тем более им нравилось, что можно выйти на лоджию и наблюдать почти с высоты птичьего полета и город, и залив, и даже выход из залива в море, который был виден в ясную погоду.
Соседи, конечно, мать не привезли, она «отказалась ехать на край земли», но через некоторое время Лена стала говорить, что лоджия принадлежит всей квартире, значит, и они имеют право пользоваться ею хотя бы для того, чтобы сушить на ней белье. Доводы, что на лоджию можно попасть только через комнату соседей, ее не останавливали.
- А что сделается вашей комнате, если я пройду через нее повесить белье и потом снять его? – с искренним недоумением спрашивала она.
Марина попросила мужа поговорить с товарищем, чтобы все стало ясно: у них у каждого свое жилье. Александр пообещал, но все как-то откладывал: неловко было начинать разговор на эту тему. Марина продолжала воевать в одиночку с соседкой.
Она скучала по Севастополю, по его улицам, каштанам на Большой Морской, по платанам на Малаховом кургане, по деревянному настилу Графской пристани... Каждый вечер она представляла, какая погода в ее любимом городе. Уже март, значит, на Историческом бульваре вовсю цветет миндаль, розовыми шарами разбежавшись по всему склону. Скоро на улицах, на импровизированных рыночках, устроенных на скамейках и табуретках, появятся банки с нарциссами, подснежниками. А здесь воет вьюга, сугробы наметаются до второго этажа...
Нужно было устраиваться на работу. Марина хотела пойти в школу, по специальности, но мест в школах не было, хотя в городе было семь школ. Это и понятно: молодые офицеры, прибывающие к месту службы, привозили своих жен, которые были в большинстве либо учительницами, либо медицинскими работниками.
Марина вспомнила, как уезжала из Севастополя. Она оставляла в этом городе, кроме любимых платанов, еще кое-что... Вернее, кое-кого.