Казань в мае две тысячи второго года напоминала раскаленную сковороду, накрытую прозрачным куполом. Воздух дрожал над асфальтом улицы Баумана, пах пылью, выхлопными газами и сладким, дурманящим запахом цветущей сирени.
Ольга шла медленно, прижимая к груди картонную коробку. Внутри постукивали эклеры с шоколадной глазурью, которую она так любила. Она только что вышла из педагогического, сессия была закрыта, впереди маячило лето, диплом и вся жизнь, которая казалась ей четко расчерченной линией в тетради.
Она представляла, как войдет в квартиру. Кирилл уже дома, сидит за своим компьютером, может быть, пьет чай. Она поставит коробку на стол, чмокнет его в щеку и скажет, что сегодня наконец-то свободна. Они обсудят свадьбу. Осень — самое время. Она уже видела себя в платье, видела школу, куда устроится учителем химии, видела их совместные вечера в этой большой квартире с высокими книжными шкафами.
Дом на улице Маяковского возвышался над улицей девятью этажами серого кирпича. Для Казани начала восьмидесятых это было элитное жилье. Ольга кивнула консьержке, сидевшей у входа в глубоком кресле. Женщина лет шестидесяти, с узлом седых волос на затылке, посмотрела на Ольгу не как обычно — приветливо, а как-то сбоку. Ухмыльнулась. Ольге показалось, или в этом движении было что-то неприятное, словно она знала новость, которую еще не сообщили?
Лифт работал бесшумно. Ольга достала ключи. Металл был теплым от руки. Она вставила ключ в скважину привычным движением хозяйки. Полгода жизни здесь приучили её чувствовать себя частью этого пространства, хотя иногда, среди старинной мебели и запахов старой бумаги, её не покидало ощущение, что она живет в музее, где ей разрешили ночевать.
В прихожей было тихо. Ольга сняла туфли, поставила коробку с эклерами на тумбочку у зеркала, повесила сумку на вешалку. Ключи от квартиры она переложила в свою сумку — так привычнее, чтобы не потерять.
Из кухни доносились звуки. Стук ножа о доску, шипение масла. Пахло жареным мясом — тяжело и сытно для такого жаркого дня.
Ольга прошла по коридору. Дверь на кухню была приоткрыта. Она толкнула её плечом.
За столом стояла Валентина Павловна, мать Кирилла. Она была в строгом темно-синем платье, волосы собраны в тугой пучок. На столе уже стояли приборы, но не два, а много. Хрусталь, салфетки, бутылка вина.
— Оля, — сказала Валентина Павловна, не оборачиваясь сразу. Она повернулась лишь через секунду, вытирая руки полотенцем. Лицо её было спокойным, почти каменным. — Ты вовремя. Хотя нет, не совсем.
Ольга моргнула.
— Здравствуйте, Валентина Павловна. Я думала, Кирилл дома. Мы хотели...
— Кирилл в университете, — перебила её женщина. — Оформляет документы. Он уезжает, Оля.
Ольга почувствовала, как под ложечкой становится холодно, несмотря на майскую жару за окном.
— Уезжает? В командировку?
— В Германию. На пять лет. Контракт с фирмой медицинского оборудования. Это огромный шанс для него. Для науки.
Валентина Павловна говорила ровным голосом, каким обычно сообщают расписание поездов. В её интонации не было извинения. Не было даже намека на то, что эта новость может разрушить чьи-то планы.
— А... а я? — спросила Ольга. Голос предательски дрогнул. — Мы же планировали...
Валентина Павловна вздохнула, словно объясняла ребенку очевидную вещь.
— Оля, ты же понимаешь. Там работа. Условия сложные. Ему нужно сосредоточиться. Мы решили не беспокоить тебя заранее, чтобы не портить тебе защиту диплома. Ты еще молодая, погуляешь с подругами, отдохнешь этим летом.
«Мы решили». Не «Кирилл решил». Не «Мы с Кириллом». «Мы». Мать и сын. Или просто мать, решающая за сына.
— А где Кирилл? — повторила Ольга. — Я хочу поговорить с ним.
— Он вернется вечером. У нас гости, коллеги. Будут отмечать контракт. Тебе лучше не оставаться. Это будет деловой ужин.
Ольга посмотрела на накрытый стол. На лишние приборы. На то, как идеально ровно лежат вилки. Здесь не было места для неё. Она была лишним элементом в этой фигуре.
— Понятно, — сказала Ольга.
Она развернулась. Ноги сами понесли её обратно в прихожую. Она взяла сумку с вешалки. Пальцы скользнули по тумбочке, коснулись картонной коробки. Эклеры. Она забыла о них. Коробка так и осталась стоять на полированной поверхности, белая с золотой надписью кондитерской.
Ольга вышла из квартиры. Дверь за спиной щелкнула замком. Она не оставила ключи на столе. Она просто убрала их в сумку, механически, словно это был просто кусок металла, а не право входа в чужую жизнь.
В подъезде было тихо. Консьержка все так же сидела в кресле. Когда Ольга прошла мимо, женщина даже не подняла глаз, делая вид, что вяжет.
На улице жара усилилась. Ольга спустилась к остановке. Автобус в Ново-Савиновский район подошел быстро. Она села у окна, прижала сумку к коленям. Город плыл мимо: витрины, лица людей, зеленые кроны деревьев. Всё было как всегда, кроме неё. Внутри росло ощущение пустоты, словно кто-то выкачал воздух из легких.
Родительская квартира встретила её запахом котлет и пыли. Это был обычный девятиэтажный дом, типовой, без претензий на элитность. Дверь открыла мать, Надежда. Она посмотрела на дочь, на её бледное лицо, на сумку, сжатую в руках, и всё поняла без слов.
— Проходи, — тихо сказала мать. — Я уже чай поставила.
На кухне тикали часы. Брат Дима, должно быть, был у себя в комнате, дверь была закрыта. Ольга села на стул, тот самый, на котором сидела еще школьницей.
— Он уезжает, мам, — сказала Ольга. Голос звучал глухо. — В Германию. На пять лет.
Надежда налила чай в любимую чашку дочери. Руки у неё не дрожали.
— Садись, Оля. Возвращайся домой. Здесь ты нужна.
Ольга посмотрела на мать. В её глазах не было удивления. Было что-то другое. Сожаление? Или понимание? Будто она ждала этого звонка, этого приезда, этого момента всю жизнь.
— Я думала, всё иначе, — прошептала Ольга.
— Жизнь редко идет по плану, — ответила мать. — Ешь пирог.
Ольга посмотрела на кусок домашнего пирога на тарелке. Потом опустила взгляд в свою сумку, где тихо лежали ключи от квартиры на Маяковского. Они больше не открывали ничего. Только эту дверь. Только это прошлое, которое закончилось сегодня, в майский вечер, когда она забыла на тумбочке коробку с эклерами.