Лестница пахла старыми шинами и чужими историями.
Саша вынес из квартиры чемодан без колёс. Он был тяжёлым, как его жизнь с родителями в последнее время. Упрёки, презрительные взгляды, его разбросанные вещи — всё это давило на него.
На верхней лестничной площадке родители стояли у двери, как будто охраняя границу между детством и взрослой жизнью.
— Больше не звони, пока не встанешь на ноги, — крикнула мать.
Она не смотрела на него, поцеловала младшего сына-подростка в макушку, и на мгновение Саше показалось, что ребёнок при этом стал больше его самого.
Отец вылил воду из таза прямо под ноги.
— Уходи и никогда больше не проси у нас помощи. Считай, что у тебя нет родителей, — сказал он устало, будто избавлялся не от сына, а от старой вещи
Дверь закрылась. Второй замок щёлкнул — тихо, но с неумолимой чёткостью.
Квартира № 12 находилась напротив – в соседнем доме, ровно напротив той, откуда он только что ушёл. Тот же этаж, тот же угол. Между двумя подъездами было двадцать метров воздуха и одна бездна.
Он заплатил за первый месяц аренды и получил ключи. Они были тяжёлыми и пахли железом, напоминая о старшем поколении. Внутри пахло пылью и старой, видавшей не один век мебелью.
Из окна виднелось только окно напротив. Такое же окно, только без занавесок. Всегда тёмное.
Даже днём его стекло оставалось серым, как экран выключенного телевизора.
Он подумал, что это удобно: не надо смотреть на город, если город не хочет смотреть на тебя.
Ночью Саша внезапно проснулся от странного тихого звука. Казалось, будто у его уха шепчут полузнакомые голоса, словно радиопомехи повторяли его имя.
За стеклом колыхалось темно‑жёлтое сияние — нет, не свет, скорее отблеск от чьего‑то дыхания.
Он подошёл ближе.
В окне напротив стоял силуэт — узкий, сутулый. Ладонь прижата к стеклу, как будто человек проверяет температуру внешнего мира.
Пальцы этого существа... да, что‑то с ними было не так. Они изгибались, ломались в суставах, будто стремились стать длиннее, дотянуться.
Видно было, как пятна света от фонаря снизу медленно растекаются по стеклу, и в этом дрожании силуэт вдруг повернул голову прямо на него. И посмотрел.
Настоящая, тяжёлая секунда глаза в глаза, только лица не видно, — как будто пустота улыбается.
Саша резко отступил. Он сжал пальцы, стакан в руке звякнул и раскололся.
Когда он снова поднял взгляд – всё исчезло, только на стекле окна остался отпечаток ладони, влажный, тёплый, будто он сам приложил её с другой стороны.
Утром город окутала серая дымка, и звонок Ангелины прозвучал неожиданно, как удар в дверь.
— Ты где?
— Дома.
— Тебя заметили в сторис у Паши.
Она всегда говорила «заметили», как будто весь мир наблюдает постоянно за Сашей.
Он молчал. Рассказать про окно не успел — Ангелина уже истерила в своей ревности к какой‑то девушке с ником Toynott в комментариях под старым постом.
Он слушал её истерику, но глазами всё время искал то окно напротив. Тьма за стеклом выглядела теперь не как отсутствие света, а как существо, что умеет слушать и слышать.
Вечером пришел Паша. Без звонка, с пакетом пива и улыбкой, будто он у себя дома. Он был безработным, но выглядел так, словно только что продал корабль.
— У тебя тут мрачно, — заметил он, глядя на облупленный потолок. — Даже соседнее окно покрылось плесенью от тоски.
Он включил свет.
Лампочка мигнула, не зажглась, зато там, в квартире дома напротив, вспыхнул огонь — вдруг, будто та лампочка послушалась чужого выключателя.
Комната напротив впервые оказалась видимой. Советская стенка. Диван. На диване — трое.
Не люди, а их копии, лишенные привычного света. Головы слегка наклонены, как у кукол, забытых после игры. Саша присмотрелся — и сердце сжалось.
Это были его родители... и брат.
Павел усмехнулся:
— Проектор какой-то. Или отражение неудачника, — и чокнулся бутылкой с темнотой за окном.
В следующую секунду в окне напротив погас свет.
Ночью квартира ожила сама собой. Скрипели ножи, падали вилки, из крана размеренно капала вода, словно вторя дыханию спящего.
На рассвете Саша обнаружил аккуратно нарезанный хлеб. Кусочки были треугольными, как готовила его мать. На лезвии ножа застряла длинная рыжая прядь.
Он позвонил Ангелине. В телефоне ответили шёпотом:
— Я около твоей двери… Открой…
Он открыл дверь. На лестничной площадке было пусто. Он посмотрел вниз, в тёмный пролёт лестничного марша, и закрыл дверь.
За дверью царила тишина. Только лифт медленно поднимался вверх, словно неся кого-то невесомого.
Днём Саша почувствовал запах жареной рыбы. Он не мог понять, откуда он исходит: ни кастрюли, ни сковороды в доме не были грязными, они даже блестели после вчерашнего мытья посуды. Аромат, казалось, шёл из розетки.
Павел пришел к нему накануне вечером и теперь спал на диване. Его губы шевелились, язык двигался. Саша наклонился и увидел, что Павел жует, спит и жует. Между его зубов скользнула серебристая рыбья чешуйка.
Паша открыл глаза:
— Мне приснилось, что ты меня кормишь, брат. Вкусно.
Он улыбнулся и снова захрапел.
Саша выглянул в окно.
В квартире напротив появились фотографии. Их было много — десятки, а может, и сотни. Они как будто приближались, сменяя друг друга, словно кадры из фильма. На некоторых он узнавал себя: в супермаркете, в автобусе, на лестнице своего дома. На последнем снимке он был запечатлен спящим в этой самой комнате. За его спиной виднелась тень. Она была чуть выше его роста и темнее.
На стекле окна появилась царапина. Буквы неровные, словно кто-то провел по стеклу ногтями изнутри:
Спасибо, что наблюдаешь. СКОРО всё изменится.
Продолжение следует...
Дорогие читатели, пожалуйста, ставьте палец вверх, если вам понравился рассказ, мне как автору, важно понимать, что моё творчество нравиться читателям и это очень мотивирует. С любовью и уважением, ваша Ника Элеонора❤️