— Пусть едет в дом престарелых, мне нужна детская! Завтра же вызовем слесаря, вскроем этот ее склеп, выкинем старый хлам и начнем делать ремонт. Обои я уже присмотрела. Светленькие, с веселыми рисунками.
Антонина Петровна замерла в коридоре, так и не сняв пуховую шаль. Она только что вернулась с дачи, приехала за теплыми вещами, открыла дверь своим ключом почти бесшумно и сразу почувствовала резкий запах доставленной пиццы. А затем услышала голос невестки Марины, доносящийся с кухни.
— Марин, ну мы же договаривались, — неуверенно бубнил Денис. — Мама отдала нам две комнаты. Третья — ее. Куда она поедет на зиму глядя?
— Ты думаешь, она там долго протянет? Скоро начнутся сопли, давление, и она явится сюда. А мне что делать? Нюхать валерьянку? У моей подруги бабка сейчас в частном пансионате. Отличное место! Твою зарплату пустим на оплату, а жить будем на мою. Ты мужчина или кто? Решай вопрос!
Антонина Петровна расправила плечи, стянула уличную обувь и твердым шагом вошла на кухню. Марина, сидевшая нога на ногу с куском пиццы в руке, поперхнулась. Денис замер. Чайная ложечка в его чашке начала мелко-мелко дрожать, выдавая страх, когда он поднял глаза на мать.
— Мама? А ты как тут? Почему не позвонила? — выдавил из себя сын.
— Ключи свои имею, забыл? — ровным тоном произнесла Антонина Петровна. — Значит, в богадельню меня собрались оформлять? А комнату под детскую вскрывать?
Марина быстро взяла себя в руки.
— Раз уж услышали, давайте говорить прямо. Вы тут не живете. Квартира простаивает. Нам нужно расширяться. Вы же хотите внуков? Там вам в пансионате будет гораздо комфортнее, чем тут с нами толкаться.
Антонина Петровна перевела тяжелый взгляд на сына.
— Денис... Ты и правда считаешь, что мне пора в интернат?
Сын опустил голову, избегая смотреть матери в лицо.
— Ну мам... там же медицинский уход круглосуточный. Маринке тяжело, гормоны играют. Мы бы на выходных приезжали, фрукты привозили... Да и правда, зачем тебе целая комната, если ты на воздухе привыкла?
От этих трусливых оправданий Антонину Петровну обдало ледяным холодом. Собственный сын, которого она растила одна, отказывая себе во всем, только что буднично продал ее за светлые обои. Женщина достала из сумки мобильный телефон.
— Вы кому звоните? В скорую? — усмехнулась Марина.
— Хуже. Участковому нашему, Николаю Степановичу. Опорный пункт в соседнем подъезде.
Денис дернулся вперед.
— Мам, ты чего удумала? Какой участковый? Зачем соседей смешить? Мы же просто разговаривали! Никто твои вещи не трогал!
— Пока не трогал. Но я ждать не буду, — она приложила аппарат к уху. — Алло, Коленька? Здравствуй, дорогой. Это Антонина Петровна из сорок пятой. Зайди, сделай милость. Родственники грозятся имущество мое испортить и из квартиры выживают. Жду.
Лицо невестки покрылось красными пятнами.
— Вы в своем уме?! Мы здесь живем! Это квартира Дениса! Вы не имеете права выгонять беременную женщину!
— Право я имею на все, деточка, — спокойно ответила свекровь, доставая из внутреннего кармана сумки плотную пластиковую папку со всеми документами. — Квартира эта принадлежит мне. Единолично. Дениса я сюда только прописала. А вот ты тут на птичьих правах. Ни регистрации, ни доли.
Вскоре в дверь коротко позвонили. На пороге стоял лейтенант полиции Николай Степанович. Он оценивающе оглядел присутствующих.
— Что за конфликт, Антонина Петровна?
— Пустила сына с женой пожить. А они планируют двери в мою комнату ломать, а меня саму в интернат определять. Требую, чтобы эти граждане покинули мою жилплощадь.
Марина бросилась к полицейскому:
— Товарищ лейтенант, это произвол! Мой муж здесь прописан!
Николай Степанович тяжело вздохнул, изучил свидетельство о собственности, которое выложила хозяйка, и строго посмотрел на молодежь.
— Значит так. Ситуация ясная. Вы, гражданочка, здесь не зарегистрированы. Если собственник требует освободить помещение — вы обязаны собрать вещи прямо сейчас. Иначе оформлю протокол о хулиганстве.
— А как же Денис?! — возмутилась невестка.
— А вот молодого человека, поскольку он тут прописан, Антонина Петровна прямо сейчас выгнать не может, — разъяснил участковый. — Но она имеет полное право завтра же подать иск в суд о принудительном выселении. И суд она выиграет.
Марина повернулась к мужу, ожидая, что он сейчас встанет на ее защиту, обнимет и они вместе гордо уйдут.
— Денис, ты слышал? Собирай чемодан! Мы уходим к моей маме! Пусть твоя жадная мать подавится своими квадратными метрами!
Но Денис продолжал сидеть на табуретке, вцепившись пальцами в край стола. Он переводил испуганный взгляд с жены на участкового и обратно.
— Марин... ну куда мы на ночь глядя с баулами? — пробормотал он, пряча глаза. — У твоей мамы однушка, там даже лечь негде. Давай ты пока поедешь к ней, а я тут останусь. Полиция же сказала, что меня нельзя выгнать без суда. А я за пару дней маму уговорю, она остынет, и вернешься.
В воздухе повисла тяжелая, густая пауза. Марина смотрела на мужа расширенными глазами, словно видела его впервые. Человек, который десять минут назад готов был отправить родную мать в богадельню ради комфорта, теперь так же легко отказывался и от беременной жены, лишь бы не лишиться теплого места в трехкомнатной квартире.
— Ах ты слизняк... — процедила сквозь зубы Марина. Она развернулась, схватила в прихожей свою куртку с сумкой и выскочила на лестничную клетку, громко хлопнув дверью.
Денис сутулился на кухне, потирая лоб. Он поднял виноватый взгляд на мать, пытаясь изобразить слабую улыбку.
— Мам... ну видишь, как вышло. Она сама ушла. Я же говорил, гормоны. Давай забудем этот бред про интернат, а? Мы же родные люди. Суп сварим, посидим по-семейному.
Антонина Петровна посмотрела на взрослого, но такого ничтожного мужчину, который сидел перед ней. Она не испытывала ни злорадства, ни радости. Только глубокую, безмерную усталость.
Она подошла к шкафу в коридоре, достала с верхней полки старую дорожную сумку сына и бросила ее к его ногам.
— Завтра утром я подаю иск в суд на твое выселение, — глухо, но твердо произнесла женщина. — А сегодня ты уйдешь сам. Николай Степанович, если он сейчас же не покинет мою квартиру, я напишу заявление о пропаже крупной суммы денег. Искать будете в его вещах.
Участковый понимающе хмыкнул и выразительно посмотрел на парня. Денис открыл рот, чтобы возразить, но, наткнувшись на непроницаемый взгляд матери и суровое лицо полицейского, молча сгреб сумку.
Когда за ним закрылась дверь, Антонина Петровна не стала плакать. Она долго стояла у раковины, старательно моя их чашки и вытирая столешницу до блеска. Она осталась абсолютно одна. Ей было больно, но в этой пустоте и наведенном порядке впервые за долгое время стало по-настоящему безопасно.