С какого-то времени я развила к себе чувствительность. У меня есть навык в мгновение нажать на паузу и предложить себе посмотреть на себя.
Стоп. Вот это, что сейчас происходит, — холодком пробегает по коже, — это что?
А это ощущение мягкого времени. Но мягкость его не такая, как лёгкость, и не противоположность насильственной жёсткости. Это плохая мягкость. Это мягкость болота, в котором не на что поставить ногу и оттолкнуться. Это мягкость, в которой вязнешь, утопаешь, медленно погибаешь.
Я набираюсь смелости и воздуха в лёгкие и снова навожу фокус на него. Оно бывало со мной в августе, когда до школьных занятий ещё долго, а все дела, которыми ты мог себя увлечь, уже выцвели до полной негодности; когда ты предоставлен сам себе и снова повисаешь в паутине этой мягкости времени, а в воздухе пахнет горечью — традиционно для августа горят торфяники (или что это было?).
Но родилось оно не в августе. Отсюда, со стороны, я точно вижу: случилось это со мной где-то в безвременье, где нет зимы или лета, чисел и дней недели; где этому не было конца и не на что было положиться, не на что встать; где не было ничьей руки, за которую можно было бы схватиться, да и даже пожелать такой руки — надежды не было.
Это место воображается мне душным, пыльным, серым космическим пространством, в котором ты бесконечно летишь и ничто не придёт тебя спасти. Ты в вечном падении, время безобразно мягкое, боль нескончаемая и тупая, ты бесконечно проваливаешься и не можешь заземлиться.
Я стала разбираться с чувством дискомфорта, которое, как ящерку за хвост, успела на себе поймать. Его было очень легко упустить, но мне удалось схватить. Оно пробежало по телу в момент, когда я освободила себе больше времени от работы и не направила его на пользу — не занялась чтением, обучением, развитием навыков, а развалилась в кресле. Это чувство меня насторожило, если не сказать — напугало. При этом я поняла, что именно от него меня уберегает большой рабочий загруз. Большой рабочий загруз не желает мне мягкого времени.
Медленно, чтобы не спугнуть, я погружаюсь в это ощущение, как в кресло, и пытаюсь разузнать его историю. Мне четыре или пять, и мои родители делают ремонт в квартире, и чтобы нам, детям, не дышать краской, отправляют к маминой матери. Она любит моего брата и ненавидит моего отца — и меня по наследству. Она опекает моего третьего брата, от которого отказалась моя мать. Мой третий брат — с инвалидностью: его мозгу навсегда года три при взрослеющем теле.
Мать моей матери, забирая старшенького себе, снаряжает меня с нездоровым братом и отправляет в ссылку — в квартиру какого-то их знакомого деда-инжинера, со столетней женщиной в няньках. Женщина слишком слаба, чтобы выходить с нами на улицу, и слишком боится простыть, поэтому никогда не открывает в квартире окна. Я живу с ней в этой темной духоте неделю или месяц и бесконечно падаю в безвременье, уже даже без ожидания, что когда-нибудь меня выпустят из кабины космического корабля — пыльной комнаты с цветастым ковром, — и время приобретёт структуру и опору.
Из космической еды у нас — греча и окрошка. Только десять лет спустя я реабилитирую гречу, а окрошка так и останется в опале. И только сегодня я пойму, почему я так не люблю «слоняться без дела», попадая «в Безвременье».
Как же хорошо, что больше я никогда не там, а дома на кресле просто в сладком ничегонеделании. 🫶🏻
