Стоя перед большим зеркалом, отражающим тучного мужчину в полный рост, он с отвращением разглядывал расплывшееся по животу отвратительное пятно микоза. Пораженная грибком кожа беспрестанно чесалась, мокла, выделяя бесцветную жидкость, сохла по краям и продолжала распространяться в разные стороны, намереваясь перекочевать на грудь, под мышки и в паховую область. От этой напасти не существовало никаких лекарств. Уж он-то точно это знал, перепробовав все мыслимые и немыслимые средства. Порой казалось, что недуг отступал, пятно бледнело, переставало зудеть и становилось почти бесцветным, но проходило совсем немного времени и все начиналось сызнова. Тягостно вздохнув, мужчина побрызгал на болячку спиртовым настоем и насухо вытер полотенцем поврежденную кожу, затем достал коробочку с белым порошком, взял целую щепотку и обильно посыпал ею грибок, продолжая втирать лекарство в кожу. Оно помогало остановить распространение грибка дальше по телу, но полностью вылечить заразу оказалось неспособно.
Удовлетворенно хмыкнув, он натянул чистую футболку темно-синего цвета и надел поверх нее темную рубашку с длинным рукавом. Закончив ежедневный утренний ритуал, дважды помыл руки с душистым мылом, которое имел в избытке. Сполоснул испещренное морщинами лицо и провел мокрой ладонью по выбритой голове. Борода, которой он по праву мог гордиться, оказалась аккуратно пострижена. Ему совсем не нравилось, когда приходилось ее полностью сбривать, так он напоминал себе собственного отца, которого ненавидел пуще всех.
Спускаясь по винтовой лестнице со второго этажа своего особняка, он заслышал звон кухонной посуды – прислуга уже спешила накрыть к завтраку и сервировала стол. Сегодня он чувствовал себя намного лучше и это неизменно отражалось на его настроении. Порой случалось так, что бессонная ночь изводила его и домашней прислуге крепко доставалось, если ему не нравилось как на столе лежит вилка или скатерть недостаточно белоснежная, впрочем, любая мелочь могла вывести его из себя.
– Господин Барон, – подобострастно согнувшись в поклоне, его приветствовал главный слуга Федор, облаченный в настоящий камзол, вышитый из настоящего шелка, – завтрак подан. Прошу откушать.
Он растворил перед ним двери в гостиную, куда прямо из кухни приносили еду.
– Благодарю, Федя, – слуга хотел было поцеловать ему ручку, но он брезгливо ее одернул, решив, что сегодня не стоит слишком уж заигрываться в барина. – Почта пришла?
– Сию минуту, – Федя мгновенно скрылся за небольшой дверью и вскоре снова очутился у стола, протягивая хозяину крохотную записку, что прямо с утра передал ему фельдъегерь, заведовавший почтовыми голубями, что доставляли донесения.
Барон нахмурился, развернул крохотную бумажку и стал вчитываться в кривые строчки, написанные полуграмотным наемником, которого он послал с особым заданием и ожидал от него только хороших вестей. Когда, с большим трудом, ему удалось, наконец, разобрать последнюю строку, он удовлетворенно хмыкнул, скомкал донесение и швырнул на стол, зная, что не пройдет и секунды как Федор тотчас уберет его с глаз. Прислуга уже поставила перед ним большую тарелку перловой каши, сдобренной настоящим сливочным маслом, плетеную вазу со свежим пшеничным хлебом и большую дымящуюся чашку кофе с кусками сахара, наломанными щипцами.
Чувствуя, что все идёт по плану и мысленно радуясь, что наемникам удалось справиться с задачей, Барон приступил к трапезе. Зачерпнул серебряной ложкой кашу и отправил в рот, почувствовав обжигающую приятную боль, разливающуюся по всему телу.
Федор бесстрастно застыл в стороне, вытянувшись в струнку, и ощущая как чешется под накрахмаленным белоснежным париком макушка. Хотелось сорвать ненавистный предмет из конского волоса и, наконец, запустить пятерню в волосы, чтобы покончить с нестерпимым зудом, но он бы никогда не позволил себе так поступить, прекрасно зная, чем это может для него закончится. Прежний слуга не жаловал парики и постоянно просил Барона избавить его от ношения этого украшения. Барон услышал его просьбу и вскоре голова бывшего слуги очутилась на шесте в назидание всем тем, кто считал себя умнее своего хозяина, и теперь украшала обширные поместья владельца. Каждый новоприбывшей почти сразу натыкался на частокол из этих голов, сразу понимая, что с хозяином этих владений лучше не связываться. Шесты с отрубленными головами размещались по окраинам дорог, заменяя собой как ограждение, так и предупреждающие знаки.
Хотя сам Барон никогда не считал себя жестоким человеком, просто не любил непослушание, и наказывал только в назидание остальным, что и так трепетали от ужаса, зная его коварный нрав и порой боясь сказать лишнее слово, а уж спорить с ним вовсе никто не решался, кроме, пожалуй, только одного человека…
Расправившись с завтраком, и вкушая кофе в прикуску с куском сахара, Барон обратил свой взор на слугу, видя, как тот мучается в неудобной одежде и растреклятом парике и жестом подозвал его к себе:
– Ступай к фельдъегерю и попроси его прийти ко мне.
Федор тотчас откланялся и вновь скрылся в дверях, тихонько притворив их за собой – Барон не выносил шума и излишней суеты. Слуга отсутствовал минут десять, и Барон откровенно заскучал, наблюдая как широкобедрая прислуга Марфа убирает со стола, подождал пока та приблизиться и намеренно ущипнул девку за ягодицу, та картинно взмахнула руками, взвизгнула, но украдкой игриво посмотрела на хозяина, полагая, что сегодня вечером он снова позовет ее согреть его постель, а там, гладишь, и приблизит к себе, избавив от изнурительной работы по кухне, и взяв вместо нее кого-нибудь другого.
Барон сально ухмыльнулся, вспомнив как деваха самоотверженно ублажала его в постели, и решил, что она вполне может попытаться зачать от него первенца. Хотя с деторождением в новом мире возникло огромное множество проблем, даже если женщине удавалось выносить ребенка, то никто не мог дать гарантии, что тот родится здоровым. После печальных событий и крушения мира, дети рождались уродами, жили совсем непродолжительное время и погибали, поэтому появление на свет хотя бы одного нормального ребенка становилось настоящим событием, если не чудом, но такое случалось все реже и реже и люди вовсе перестали мечтать о потомстве, продолжая влачить жалкое существование одиночек, боясь создавать брачные союзы.
Барон длительное время пытался решить возникшую проблему, оплодотворяя как можно больше женщин, но ни одна из них так и не смогла родить здорового малыша. Те, что появлялись на свет, проживали чуть больше года. За стенами его особняка можно было отыскать небольшое кладбище, где теперь покоились их тела.
Фельдъегерь явился незамедлительно. Комкая в руках серую кепку и приглаживая большой ладонью взлохмаченные вихры, мужчина смотрел в пол, боясь поднять глаза на грозного хозяина и полагая, что тот снова чем-то недоволен. Барон рассматривал застывшего на пороге подчиненного. В нос тотчас ударил неприятный запах голубиного помета, заставив сморщиться от омерзения. Вся одежда фельдъегеря буквально воняла пернатыми тварями, тысячи крохотных дырочек от птичьих когтей усеивали плотные штаны и куртку мужчины, кое-где к ткани пристали голубиные перья.
– Тебе надо чаще мыться, Демьян, – Барон не собирался подпускать его ближе и заставил гостя прислушиваться к своим словам с порога, не собираясь вдыхать мерзкий птичий запах, который никак не желала оставлять Демьяна.
– Так точно, – пробурчал растерянный мужчина и опустил очи долу.
– Я позвал тебя по делу, а не для пустых разговоров, – тотчас сменил тон хозяин, – мне надобно, чтобы ты послал весточку Рамзесу. Твои тупоголовые птицы способны принести письмо ему?
После такого оскорбления Демьян шумно выдохнул, и Барон знал, что тот всегда злится, если речь заходит об обожаемых им пернатых, поэтому внутренне ликовал, что смог добиться такого эффекта всего лишь одной фразой, а также понимал, что Демьян скован страхом, чтобы сказать хоть слово против.
– Так точно, ваше сиятельство, могут, – он шмыгнул носом и стал мять кепку еще судорожнее.
– Тогда готовь своего посланника, – предупредил его Барон, – письмо получишь через полчаса.
Фельдъегерь чинно поклонился и заспешил убраться прочь, закипая от гнева. Он всегда ненавидел Барона, но тот приютил мужчину, когда тому совсем некуда было пойти. Он жил вместе с голубями на чердаке одного из брошенных домов и понимал птиц с полуслова, словно действительно умел с ними разговаривать. Именно ему принадлежит идея возрождения голубиной почты, которая в современном мире функционировала как часы, позволяя быстро переправлять небольшие письма. Людям Барон никогда не доверял. Вот и сейчас он не поверил ни единому слову в донесении наемников, которых лично отправил изъять груз. Слова наемников следовало проверить, а для этого ему требовался человек, на которого он мог всецело положиться, именно таким оказался старый товарищ Рамзес, знакомый ему еще по тем временам, когда никакой плесени не было и в помине, а они уже обтяпывали свои темные делишки, не гнушаясь совсем черной и опасной работы.
Демьян вернулся на голубятню, долго скользил опытным взором по клеткам с птицами, выбирая самый лучший и проворный экземпляр и открыл одну из них. Вытащил птицу и стал гладить по холке, приговаривая:
– Не подведи меня, братишка.
Он глупо улыбался, считая, что души голубей куда чище, чем людские. Обласкав питомца, снова вернул его в клетку и стал ожидать, когда Федор принесет письмо от хозяина, чтобы сразу его отправить, но тот почему-то запаздывал.
В это время Барон склонился над клочком бумаги, пытаясь сочинить строки, которые привлекут внимание Рамзеса, ведь старого товарища следовало не просто попросить о помощи, а по-настоящему увлечь благородной целью, иначе тот никогда не выберется из своего логова ради ерунды. По слухам, Рамзес обосновался в глухом лесу, редко выбираясь в люди и не взаимодействуя ни с кем, кроме тех, кому мог доверять. После катастрофы многие недруги решили, что пришло время свести счеты и старались добраться до него, чтобы снять голову. Большинство из них теперь покоились в сырой земле или были съедены плесенью, но часть до сих пор продолжала охоту, не собираясь прощать ему грехи молодости. Именно по этой причине, отойдя от темных дел, он теперь скрывался там, где никто бы не смог его потревожить. О логове знали немногие и в их число входил и Барон, который неоднократно приглашал его к себе в дом. Рамзес чаще отказывался, но иногда, устав от постоянного одиночества, вдруг объявлялся в особняке и пару недель проводил в компании товарища, после чего вновь куда-то исчезал на долгое время.
Накарябав несколько лаконичных фраз, Барон скрутил послание в трубочку и передал Федору, что терпеливо ожидал рядом.
– Отнеси, – раздражённо бросил он слуге и тот спешно выхватил бумажку из его руки и скрылся за дверью.
Федор прикрыл за собой дверь, оказавшись снаружи, и быстро переставляя ноги, помчался к голубятне, над которой кружила стая птиц. Они то поднимались ввысь, то резко бросались вниз, чтобы вновь изменить траекторию полета и подняться к небесам. Натоптанная тропка привела его в нужное место, и он вежливо постучался в едва державшуюся на петлях дверь:
– Демьян, это я!
Тот уже ждал товарища по несчастью, продолжая держать приготовленную птицу в руках, ласково оглаживая ее со всех сторон. Федор тихонько протиснулся в небольшое помещение, оказавшись в окружении гулящих птиц и протянул послание хозяина. Демьян принял скрученную в трубочку бумагу, засунул в специальный футляр на ножке голубя и принялся подниматься по скрипучей лестнице наверх, чтобы выпустить птицу. Федор увязался за ним, стараясь оттянуть момент своего возвращения перед очами Барона и пользуясь этой случайной паузой, чтобы немного передохнуть.
Когда птица выпорхнула из рук мужчины, а тот все еще долго стоял на крыше голубятни и провожал ее взглядом, Федор, наконец, не выдержал и зашептал на ухо товарищу:
– Тикать надо, братец. Не даст нам жизни супостат.
– Чего городишь! – неожиданно насупился Демьян и волком посмотрел на него. – Ишь чего удумал!
От неожиданности Федор сделал шаг назад и чуть не сверзнулся с крыши вниз, но крепкая рука фельдъегеря вовремя вцепилась в лацкан сюртука и удержала беднягу от падения.
– Прости! Бес попутал! – Тотчас стал оправдываться Федор, прикрывая лицо рукой, затянутой в кожаную перчатку. – Не губи, Демьян! Хозяин шкуру снимет!
– Сейчас бежать никак нельзя, дурень, – в лицо слуги тотчас дохнул запах чеснока изо рта Демьяна. – Донесение Рамзесу, значит Барон зло удумал.
У слуги тотчас отлегло от сердца, он уже представил свою голову на шесте у изгороди и похолодел от таких мыслей.
– Ну и напужал ты меня, брат, – Федор тяжело дышал, хватая ртом воздух и держась рукой в перчатке за впалую грудь.
– Надо все по уму делать, – Демьян постучал себя указательным пальцем по лбу, – да и других бросать нельзя. Взять хотя бы Марфу, – он часто размышлял о кухарке Барона, не зная, что бесстыжая девица давно делит постель с хозяином и доносит до его ушей все вести со двора.
– Да ну ее, – махнул рукой Федор, – вздорная баба!
– Ей тоже несладко, – но Федор не спешил расстраивать товарища, зная, что тот тайно воспылал к кухарке романтичными чувствами, правда, порой его так и подмывало рассказать всю правду о ее отношениях с Бароном, да и не только с ним.
– Я с женщинами дел не имею, на них нельзя положиться, – решительно заявил слуга и стал быстро спускаться с крыши, собираясь вернуться в дом.
– Погоди, – окликнул его Демьян и стал спускаться следом.
– Чего тебе?
– Уйдем, – заверил его товарищ, кладя широкую как лопата ладонь тому на плечо, – как все утихнет, так сразу и отчалим.
– И никаких баб? – заглянул в его серые глаза Федор.
– И никаких баб, – по-детски улыбнулся фельдъегерь.