Сегодня в рубрике «Всегда готово» рыбный день. Автомобильный эксперт и по совместительству ведущий кулинар «РП» Александр Федоров достает из хранилища памяти самого крупного из камчатских лососей — чавычу. Уверяет, что в жизни ничего вкуснее не пробовал. Осталось только уверить в этом читателей. Приятного аппетита.
Сегодня во многих ресторанах под видом «советских» подают блюда, которые лично я в СССР в детстве и в юности в глаза не видел. Всякие там салат «Столичный» с говяжьим языком и раковыми шейками, телячью колбасу, поросенка с хреном и прочую икру и ветчину.
Мне кажется, что почти вся советская вкусная кухня росла и жила в домах. И готовилась «для своих». Были, конечно, рестораны, но там большинство людей бывали всего несколько раз в жизни: на свадьбу, на юбилей и еще, пожалуй, на поминки — чужие или же свои, но уже в виде портрета с черной ленточкой в углу.
Перед распадом СССР даже в Москве сигареты, водку и сахар продавали по талонам, а моя бабушка из подсолнечного масла, яичного порошка и горчицы делала майонез для того самого оливье, который на Новый год она мешала не с вареной колбасой (как многие), а с отварной говядиной, которая еще раньше была перемороженной коровьей плотью вперемежку с костями и с боем приобреталась в магазине «Продукты».
В самые «застойные» годы я учился в МГУ имени Ломоносова, на лучшем на свете факультете журналистики, и был абсолютно счастлив. Наверное, в силу возраста и тогдашнего полного отсутствия потребительского снобизма. И мог поехать за государственные деньги на практику в любой конец нашей огромной прекрасной страны, занимавшей 1/6 часть суши.
О Камчатке — месте, до которого надо было лететь восемь с лишним часов на самолете, — я знал не очень много. Например, что, когда в Москве в три часа дня по радио передавали сигналы точного времени, говорилось: «В Петропавловске-Камчатском — полночь». И еще слышал восторженные рассказы побывавших там — о крабах, вулканах, гейзерах, лососях и оленях. Это было почти как Австралия или Африка, куда мне попасть было нереально, а вот на Камчатку — очень даже возможно.
Я неплохо учился, и поэтому заявку на летнюю практику в редакции газеты «Камчатская правда» мне утвердили без проб-лем.
Билет на дальнемагистральный лайнер Ил-62 (больше никакой туда без посадки не долетал) стоил 178 рублей.
В один конец.
Чтобы вы поняли (или вспомнили), что такое 178 рублей в 1985 году, знайте, что примерно столько получал в месяц старший инженер, толковый врач или квалифицированный рабочий. Нам билет оплачивали в оба конца. МГУ оплачивал.
По условиям практики студентов брали на временную работу в редакцию и даже платили полставки корреспондента, что-то около 75 рублей. Еще за каждую написанную и опубликованную заметку обещали гонорар, сумма которого зависела от размера и качества текста. Спустя годы я с трудом объяснял своим детям-студентам, как это в СССР работало: почему на бесплатную практику государство отправляло туда, куда человек захочет, и при этом еще платили деньги.
А такое было.
В газете «Камчатская правда» нас, еще два-три года назад сидевших за школьной партой и писавших в лучшем случае сочинения, любили какой-то невероятной любовью. Доверяли и отправляли в командировки: писать репортажи, интервью, корреспонденции и даже очерки. То, что в Москве было теорией, здесь обретало форму. Буквы складывались в слова, предложения отливались в металле газетных строк.
Моим руководителем практики в «Камчатской правде» стал заместитель главного редактора Евгений Петрович Сытников. Потомственный москвич, приехав однажды на Камчатку в командировку, он полюбил этот край и остался там навсегда. Был не только крутым репортером, вдумчивым экономическим обозревателем и ярким публицистом. Евгений Петрович — редактор, каких в моей жизни всего трое. Это моя мама и Александр Михайлович Мостовщиков, до обидного рано ушедший из жизни.
Сытников был внуком и сыном офицеров русской и советской армии, и в семье хранился и передавался от старших младшим старинный палаш, полученный кем-то из предков за храбрость в бою чуть ли не от самого царя. Как это удавалось в советское время, когда в УК вполне себе жила статья о холодном оружии, — понятия не имею. Сытников военным не стал, но с детства увлекался фехтованием и уже на Камчатке организовал при Институте вулканологии, где работала профессором его жена Генриетта, секцию для местных мальчишек. Меня с ним это еще больше сблизило: я тоже занимался в школе и в университете фехтованием на саблях.
— Увидишь интересное — проси показать и рассказать, — напутствовал он меня перед самой первой командировкой. — Вникай в профессии. Будь уверен в себе, требуй. Ты же специальный корреспондент главной на Камчатке газеты.
Мне взяли билет на самолет в один из самых отдаленных районов области, а формальной темой было что-то типа снабжения поселков грузами. С самого севера гигантской «рыбины», на которую на карте похожа Камчатка, я постепенно перелетал и спускался вниз, в сторону Петропавловска, по пути собирая истории о летчиках-наблюдателях, ищущих лесные пожары, о звероводах на ферме, где выращивают зверьков-норок, о пограничниках, вертолетчиках, геологах.
Из гостиниц райцентров вечерами надиктовывал стенографисткам тексты, которые через пару дней выходили в газете. Я мог показать публикации будущим героям в свежем номере газеты, да и самому тоже было очень приятно.
И, конечно, мне очень хотелось попасть к рыбакам. Камчатка же! И когда маршрут привел меня в село с забавным названием Ивашка, я первым делом пошел в кабинет председателя рыболовецкого колхоза.
— Впишите меня в судовую роль, — требовательно озвучил я услышанную ранее от Сытникова фразу. — Хочу выйти с экипажем в море, на промысел, подготовить репортаж.
— Все наши СРТ, то есть средние рыболовные траулеры, давно в море на промысле, — ответил председатель. — Вернутся не раньше осени. Могу определить вас в экипаж МРС. Они как раз выходят завтра на ставной невод, отсюда недалеко, километров пятьдесят. Это одна из лучших наших бригад, победители соцсоревнования.
Я не понимал смысла некоторых произнесенных председателем слов. Погуглить тогда было негде, а переспросить как-то постеснялся. Я согласно покивал головой и ответил, что, конечно, готов хоть куда.
МРС — малый рыболовный сейнер с номером 034 — был не таким уж и маленьким. Двадцать с лишним метров в длину, шесть в ширину, с экипажем шесть человек. Правда, на «моем» команда состояла всего из двух — капитана Евгения и механика Николая. Остальные члены бригады вот уже месяц жили в домике на берегу и занимались там ловлей лосося.
Мне отдали пустовавшую в то время двухместную каюту, в которой по совету Николая я занял нижнюю полку на двухъярусных нарах. «На верхней больше качает. По законам физики», — серьезно пояснил он.
Ставной невод, с помощью которого бригада рыбаков ловила лосося, как рассказал мне по пути капитан Евгений, — довольно пассивное орудие лова. Хитрый человек просто эксплуатирует природный инстинкт лососевых рыб возвращаться на нерест в родную реку, где они сами из икринок появились на свет. Неведомым образом внутренний навигатор ведет их туда, даже за тысячи километров. В поисках «своей реки» рыбины жмутся к берегам и к устьям речушек и ручьев, где их и встречают ставные невода — конструкции-ловушки из тросов и сеток, куда рыба заходит, но обратно выплыть уже не может.
Рыбакам остается поставить в удачном месте невод, а потом подождать, пока он наполнится уловом. После этого «перебрать» невод, согнать рыбу на одну сторону и перекинуть ее в «прорезь» — баржу с сеткой вместо дна. Так сделано, чтобы рыба там жила подольше. В этой «прорези» на буксире, роль которого выполняет МРС, улов каждые день-два сдают на переработку — тянут на береговой завод или «в море» на рыбоперерабатывающие суда.
В теории все звучало как-то уж очень незамысловато. Но на деле оказалось не совсем так.
Во-первых, жизнь бригады на берегу — сплошной «день сурка»: работа по 12 часов, без выходных и праздников. Во-вторых, практически все время в холодной воде, с полчищами комаров, под редким и неласковым камчатским солнцем. В общем, тяжелый, изнурительный труд. Удобства — «руко-творные»: тут же на берегу возведены самостроенные баня с печкой из железной бочки и туалет с ямой.
На судне, где жил я, условия, конечно, получше. Была и горячая вода, и душ с туалетом, и камбуз, то есть кухня с полноценной плитой.
Коком, то есть поваром, был Коля. По понятным причинам в конце второго месяца путины смотреть на рыбу ни он, ни капитан Женя уже не могли. Поэтому кок если и готовил из рыбы, то что-то уж совсем заковыристое. Если суп, то только в несколько смен, двойной или тройной, из голов и брюшек. Они считались самыми наваристыми и деликатесными час-тями для бульона. Икру-пятиминутку, нежнее которой я потом никогда в жизни не пробовал, он предпочитал солить исключительно из нерки. Котлеты вертелись и мешались непременно из филе чавычи с добавлением перышек лука, выросшего в рубке в граненых стаканах с водой.
Все было невероятно вкусно, но чаще Колины деликатесы ел один я, потому что сам Коля и кэп Женя предпочитали свежевыловленному лососю макароны или гречку с тушенкой или, еще лучше, харчо из замороженной баранины.
От них я узнал, что рыбы «лосось» как таковой в природе не существует и что это собирательное название для большого семейства, от простых гольцов и хариусов до горбуши, нерки, кеты и кижуча. На вершине этой «пищевой цепочки» царила чавыча — редкая и, по мнению многих, самая вкусная рыба-лосось.
Серьезных проблем у рыбаков было две: погода и нерпа.
Погода — если начинался шторм — не давала отбуксировать по морю полную «прорезь» на переработку. Приходилось укрываться в бухте, и, если штормило больше двух дней, рыба начинала постепенно пропадать.
Нерпы, прогрызая сетку, ночью залезали внутрь заполненной «прорези» и устраивали настоящий беспредел. Вероятно, они сходили с ума от того, что рыбы так много и не нужно за ней особо охотиться. То, что не съедали, просто надкусывали. Осматривая наутро заполненную «прорезь», рыбаки обнаруживали сотни плавающих кверху брюхом лососей. Они уже годились только на выброс.
Поэтому еще одним занятием капитана Жени был регулярный отстрел нерп из двустволки. Попасть в хитрую нерпу было непросто и, более того, опасно: несмотря на то что все знали про подлость этих созданий, за их отстрел рыбинспекция, которая могла нагрянуть в любой момент, наказала бы очень серьезно.
В другое время 40-летний капитан Женя по-отечески рассказывал мне, как управляется и как «ходит» МРС, что показывает локатор и как понимать эти зеленые «пятна» на его экране, как работает эхолот и что надо делать, чтобы не сесть на мель.
Механик Коля куражился своей десятилетней разницей в возрасте со мной и в основном травил всякие морские небылицы. Например, про любимое блюдо коряков — сырые глаза лосося. Якобы есть их полагалось без соли, запивая морской водой.
Когда на расстояние короткого перехода к району нашего промысла приблизилась плавбаза «Рыбак Камчатки», капитан принял решение сдавать улов туда. Коля, понизив голос, доверительно стал рассказывать мне:
— Придем на базу — смотри в оба. Там на борту 400 баб, а моряков всего 50 человек. Бабы уже полгода в море, ошалели там без мужиков. Будут предлагать выпить — не соглашайся: напоят и изнасилуют.
— Как это напоят? — удивлялся я. — В море же сухой закон.
— Да по фигу им закон, там многие из них не один срок уже сидели. Они брагу ставят по каютам, а еще одеколон пьют.
История произвела на меня впечатление. Когда на следующий день мы подошли сдавать улов к борту гигантского рыбоконсервного завода, а нас с Колей подняли в специальной «клетке» наверх, я держался за механика, как теленок за мамку.
На плавбазе, узнав, что на борту «добытчика» (то есть нашего МРС) прибыл журналист из «Камчатской правды», сам директор производства устроил для меня экскурсию. Он провел по цехам этого необычного плавучего завода. Сейнеры каждый день тоннами сдавали на борт рыбу, которую здесь тут же обрабатывали и превращали в консервы: минтай, иваси, скумбрию, лосось и разную икру в масле, в рассоле и в собственном соку. Все это делали круглосуточно, в две смены, 400 женщин, которые уходили в рейс на заработки, на полгода или год. Никто не покушался на нашу половую неприкосновенность и улыбались нам мирно, искренне и дружелюбно, пусть и улыбками, порой сверкающими золотыми зубами.
На МРС 034, в бригаде на ставном неводе, я провел больше недели. На прощание Коля выбрал мне самую большую и красивую, выловленную накануне моего отъезда чавычу, килограммов на десять. Упаковал в коробку и рассказал, что и как с ней делать.
— Я ее охладил, но ты не тяни с обработкой, — советовал он. — Прилетишь сегодня-завтра в Петропавловск — соли ее скорее покрепче. Там внутри икры килограмм, не меньше.
До Петропавловска я добрался только на третьи сутки. Сначала не было вертолета от Ивашки до Оссоры. Потом испортилась погода и не летали самолеты из райцентра в Петропавловск-Камчатский. В довершение всего на борт не погрузили мой багаж и сказали, что он прилетит завтра.
На следующее утро в редакции, после почти трехнедельного отсутствия, меня встречал Сытников. Выслушав мои восторженные рассказы о командировке, посоветовал отписаться побыстрее, пока эмоции свежи.
— Икры хоть поел там у рыбаков вволю? — поинтересовался он. — Рыбу домой везешь?
— Поел… — замялся я. — Рыбу везу, с икрой, она вот должна сегодня прилететь.
— Погоди, — переспросил Сытников. — Это как?
Я рассказал историю перелета рыбы отдельно от меня. Не говоря ни слова, Сытников снял трубку телефона и набрал номер.
— Авиаотряд? Дайте мне начальника отдела перевозок. Это Сытников, «Камчатская правда». Мне нужен багаж нашего специального корреспондента, он прилетел вчера из Оссоры. Срочно!
Забирать коробку с чавычей из аэропорта Сытников отправил меня на редакционной «Волге» с водителем. В принципе, все стало ясно уже в комнате выдачи багажа. По запаху.
Редакционный водитель Семеныч — старожил Камчатки — вскрыл коробку там же и грустно вздохнул:
— Эх, такую рыбину загубили…
В последний день моей практики, которая вместо положенного месяца длилась два с половиной, накануне отлета в Москву, Сытников позвал меня к себе в кабинет. Рядом с его столом стояла большая, перевязанная веревкой картонная коробка.
— Вот тебе. На окончание практики. Нельзя с Камчатки без красной рыбы. Родителей угостишь, девушку.
Уже в Москве открыв коробку, я обнаружил там замороженную чавычу — как будто родную сестру той, что я не довез до Петропавловска. Где ее Сытников взял — неизвестно: с его авторитетом и связями на Камчатке он мог, кажется, все.
Спросить Евгения Петровича об этой рыбе потом я так и не успел, хотя разговаривал по телефону и виделся с ним потом еще несколько раз. Он умер, не дожив до шестидесяти, когда я уже окончил университет и работал в столичной газете. В декабре, как обычно, Сытников приехал в свой длинный «камчатский» отпуск и в ожидании прилета жены ждал ее в своей «однушке» на «Щелковской». Лететь должны были дальше на отдых в Ессентуки, кажется. Генриетта прилетела через пару дней, когда Евгения Петровича уже не стало: он тихо умер во сне от сердечного приступа.
Капитан Женя — сегодня уже 80-летний орденоносец и ветеран промыслового флота — 15 лет назад ушел на пенсию и с Камчатки переехал к детям в теплый Сочи. Воспитывает внуков.
Следы Коли потерялись.
Плавбазу «Рыбак Камчатки», которой не исполнилось и 25 лет (возраст для такого парохода просто младенческий), ушлые коммерсанты отправили в начале «нулевых» на ремонт в Корею. Но по пути маршрут почему-то был изменен, и «Рыбака Камчатки» продали на металлолом со всем его уникальным рыбоконсервным оборудованием китайскому судоразделочному комбинату. Был скандал, но к ответственности никого за это не привлекли.
После двух студенческих практик я не был на Камчатке уже лет тридцать с лишним.
Мечтаю съездить туда сейчас, но как-то побаиваюсь: в моей памяти она осталась такой, как я рассказал.
А вдруг уже все по-другому?
Наверное, уже никто не солит там чавычу в трехлитровых банках…
Опубликовано в журнале "Русский пионер" №131. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".